Книга Бродский, Басманова, третий, страница 155 – Рамиль Халиков

Обернулась, насторожено, медленно, будто невзначай — под анфиладой ближнего здания толклась группка русских, кажется, студентов. Сгрудившись у единственной карты, компания напоминала многоногое существо, пытавшееся определиться с направлением движения. Из толпы появлялась то одна рука, указующая в сторону, то другая — в иную. Вероятно, приехали вместе — не будь погружена в мысли, заметила б раньше. Все молодые, разноликие, не старше двадцати, но Марина все же выделила двоих: он, с вольной шевелюрой, в распахнутой куртке, чем-то схожий с геологом из шестидесятых. И она — подчеркнуто похожая на беспечную деву из этих дней. Тощая, высокая, с рюкзачком, в шортах, смотрящая на спутника с нежностью — и да, с безупречной линией ног.

Придя, наконец, к единому мнению, молодежь уверенно двинулась по дорожке. Марина с облегчением последовала за ними, пошла за чужой любовью — уже уверенная, что вот эти-то, юные, с картами, и приведут к нужному месту.

Это был долгий путь. Кладбище оказалось большим, тропа скорби — извилистой, периодически ныряющей в суровые каменные ограды, делившие пространство на сектора. Шла за туристами в некотором отдалении, по этой южной долине упокоения — но было чувство, будто крадется темной норой. Почти не смотрела по сторонам, но иное сложно не увидеть — дохнуло льдом от высокого памятника, сделанного из мрамора. Сжалось сердце, когда прошли мимо детских захоронений, с одного из которых все рвался в небо розовый ангелочек. Прошли сквозь еще одну стену и оказались в особо неуютном пространстве — и ведь действительно, как на войне. Словно воронки от снарядов, зияли свежие земляные раны от вывороченных могил — мертвецов будто атаковали и даже взяли в невидимую осаду. Туристы замедлились, коротким шагом прошли к стене, остановились у одного из погребений. В рядах вдруг разом возникло, взяло верхнюю ноту словесное оживление — и все замолчали, жадно присматриваясь к надгробию.

Стало понятно: пришли.

Ося — здесь, здесь. Чуть поддавшись вперед, на каких-то внутренних цыпочках, кротко смотрела издали — не смея подойти, охлаждая себя смирением. Стояла в отдалении — терпеливо, в ожидании горькой своей минуты. Это напомнило последние годы совместной жизни, после Норенской, когда Иосиф стал популярен. В его окружении становилось все больше женщин, ярких, красивых, наглых, осматривающих ее, если доводилось пересекаться, со смешком. Ося, как песнь, заучено долбил в одну ноту: «Я люблю тебя, Марина! Только тебя одну! Это все — тени!» Кивала, как бы верила, но дни проводила словно в ожидании своей очереди — на его время, внимание, и даже любовь; и вереница с каждым разом все удлинялась.

Иосиф, любимый, в том, что произошло, есть и твоя вина — и ты знаешь об этом, знаешь. Думала о нем, как в юности, с забытым наслаждением, стремительно проматывала в голове прошлые дни — но эти видения, ясные, яркие, наполненные когда-то молодым счастьем, теперь, у его захоронения, отдавали горечью.

Компания молодежи собралась в обратный путь — сдвинулись резко, пошли быстро, казалось, прямо на нее. Отвернулась, сделала несколько шагов к случайной могиле — но оказалось, не такой уж и случайной: Эзра Паунд, когда-то ненавидимый Бродским. Как же нелепо их теперешнее посмертное соседство. Поспешным движением надела темные очки — жест напрасный, никто бы и не узнал — но так было легче. Легче. Словно бы в таких вот темных очках она проходила последние годы жизни, стараясь быть не узнанной, укрываясь от поклонников Иосифа, порой топтавшихся у подъезда. От журналистов, назойливость которых становилась все нестерпимей. Наученная опытом, знала наперед, что будет, если попадется кому-нибудь на глаза — из акул ли пера, поклонников ли — и позволит втянуть себя в диалог. Даже если все начиналось с вежливых, чуть заискивающих вопросов, рано ли поздно наступал в беседе момент, когда в глазах неизменно возникал недоуменный вопрос: «Но почему?» Или даже возмущенное: «Да по какому праву?!»