Книга Бродский, Басманова, третий, страница 150 – Рамиль Халиков

Вошли в танцевальный зал.

— Ну что же ты молчишь?!

Марина и вправду почти безмолвствовала. В последние дни лихорадочно творила письмо, исписала с десяток листков — половина фраз после отброшена, — и слова будто кончились. Однако, нашлись, поднялись из глубин сознания иные, принадлежавшие не ей:

— Мы едем в Новый Свет, — холодно проговорила, — и в нем-то, без сомнения, все будет хорошо. Ведь невозможно не посетовать на телесные и душевные страдания, которые приходится претерпевать в нашей части света.

По лицу Иосифа просквозила тень возмущенного полуузнавания.

— И откуда этот перл?!

— Из Вольтера. Перечитывала по весне.

Кажется, он был задет.

— Знаешь, если кошке на загривок прицепить бельевую прищепку, она становится неподвижной. Нет, не совсем неподвижной, но животина словно теряет смысл жизни. Тупо сидит, глупо смотрит. Марина, — заговорил взволнованно, — в этой стране я как та кошка. Вот здесь, — он яростно то ли постучал, по ли поскреб по шее, — словно бы невидимый защип. Нет, я живу. Но словно бы вполнакала, понимаешь? Вполсилы. Я должен, должен ехать в тот Новый Свет!

— Иосиф… А ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответил, — даже очень. Рассказывали про одного — советский писатель, широко издавался. Однако, все недоволен был цензурой — сбежал за бугор, улучшив момент. Так вот, с тех пор не написал ни строчки. Казалось, пиши не хочу. Но ведь нет! Может быть, это вот вечное борение, без него никуда? Мы так привыкли — запрети нам, и начинаем писать им в пику… С азартом писать, искать обходные пути. Но убери фигуру цензора — хватаешь ртом воздух, потому что привык ваять словеса только в борьбе. А если и пишешь, то плохо, тускло. Под гнетом пишется прекрасно, без него — ни слова. И конечно, сейчас у меня вопросы — как будет писаться самому? Нет, ты права со своим Вольтером. Куда я еду? Зачем? Жить здесь — немыслимо. И уезжать — невыносимо.

Вдруг резко повеселел. Будто исполняя давно задуманное, выложил на стол принесенный с собой пакет:

— А это подарок тебе, прощальный.

Распаковал нетерпеливо, словно предвкушая ее реакцию — вздрогнула, увидев двойной портрет. Тот самый, где они оба, в начале их отношений, стоят в этой комнате, по разные стороны стола.

— Разбирал вещи, увидел — и вот… Пусть у тебя хранится. Куда повесишь? — вытянул полотно перед собой на руках, критически вгляделся, затем по-хозяйски обвел взглядом стены.

— Не знаю. Посмотрим.

— Знаю, что никуда, вопрос был риторический. — Он все вглядывался в свой рисунок, будто увидел в нем что-то новое. — Но знаю хотя бы, что не сожжешь. Когда писал, и не думал, насколько практичная выйдет мазня. А?

Уловила колкость, но позволила себя втянуть:

— Что же тут практичного?

— Ну тебя тут видно сразу, не перепутаешь. А второй вот лицом неясен. Так что домысливай кого хочешь. Хочешь, это будет злодей Деметр. А не хочешь Деметра, надоел, допустим, ладно — пусть кто-то другой.

— Не надо, Ося.

Кажется, в этот момент и почувствовала, как понимается протестный холодок: письмо отдавать не будет.

— А помнишь Норенскую? — внезапно спросил он. — Конечно, помнишь. А я тем более не забуду.

Он посмотрел на нее пристально:

— Не забуду, нет. Особенно тот денек веселый. Тогда уезжала ты, теперь я… Надеюсь, в дверях не объявится сейчас Деметр.