Книга Бродский, Басманова, третий, страница 141 – Рамиль Халиков

— Иосиф…

— И после этого ты хочешь, чтобы я благодарил Фриду, да еще в публичном виде? Женщину, с которой даже не знаком, но которая, в раже благодеяния, пусть и не ведая того сама, выставила меня перед историей… Выставила со всеми потрохами, в каком-то болезненно-правильном виде и словно бы в нижнем белье? Нет, Марина, нет.

Он задумался, вдруг заулыбался:

— Хотя ты права, я все же должен найти пару добрых слов для этой самаритянки. Но не за ее стенограммы. А за тот чудный, бесценный дар в виде печатной машинки, переправленной мне в Норенскую.

3.

Печатная машинка от Фриды сопровождала Иосифа и в их новой совместной жизни. Марине становился привычен и по-своему уютен его вид, когда, с сигаретой в зубах, зачастую потухшей, он азартно долбил по клавишам, укрощая строфу или же — такое случалось все чаще — стихотворный перевод. После возвращения из ссылки как-то буднично свершилась его мечта — поэт был принят в секцию переводчиков при Союзе писателей. Пусть и без членского билета, «пока без него, Марина, пока без него», но это давало статус профессионального литератора, а значит, прощайте, обвинения в тунеядстве. Стараниями друзей да и просто сочувствующих переводческие заказы у него не переводились; гонорары платили исправно — можно было жить.

Чтобы не отвлекать кормильца от работы, Марина по обыкновению удалялась во вторую из комнат. Занимаемая формально хозяином, она пустовала все чаще: Эдик активно колесил по провинциям, подхалтуривая теперь и на спектаклях народных театров. Кровать в его опочивальне занимала почти все пространство; прилегши с краю, Марина терпеливо вслушивалась в машинную трескотню, думала о своем, бытовом. Что готовить на ужин сегодня? Норка предложила купить у нее туфли на микропоре, польские, лаковые, эффектные, но брать ли? Кажется, такой фасон ей не к лицу. Наконец, из внезапного: звонили Вольперты, приглашали в гости. Растерявшись, Марина дала согласие, но, кажется, не пойдут: пока говорила с «родственничками», Ося картинно закатывал глаза и отрицательно мотал головой.

Отвлекшись от размышлений, поняла вдруг, что невольно прижимает к животу руку, — словно что-то ей угрожало. Но ведь и верно — угрожало.

Год 1967 выдался важным, переломным, и поначалу счастливым: их увлеченность тахтой дала результаты, — к зиме она понесла.

А вот дальше все было банально и больно.

По весне Бродский уехал в Москву, на день рождения к «дружку», как он его назвал — одному из той длинной и все удлиняющейся вереницы приятелей… Москвичей в этой очереди он ценил особо, отлучаясь в столицу часто и с удовольствием. Но, как оказалось, не только их: не обделял он вниманием и обитательниц стольного града. Из той поездки Иосиф вернулся не один, и, надо сказать, вернулся не вполне к ней: о его романе с некоей Вероникой в те апрельские дни судачил весь поэтический, и не только, Ленинград.

Впрочем, москвичкой та была лишь номинально. Родилась во Франции и не то чтобы хороша собой, но была в ней стать парижанки, а перед ними ее суженый, похоже, благоговел особо. Домой Иосиф теперь являлся поздно, с виноватой улыбкой, которую Марина ощущала даже в темноте, когда тот пытался пристроиться рядом; когда он засыпал, сдвигалась от него к стене — от изменщика тошнотворно несло французскими духами.