Книга Бродский, Басманова, третий, страница 140 – Рамиль Халиков

Зыркнул, словно выстрелил в нее взглядом:

— И кто же эта добрая душа?

— Полагаю, ты понимаешь. Фрида.

— Фрида? Фрида, Фрида… Марина, ты просто не представляешь, насколько это было тяжело.

— Что именно, Иосиф?

— Тяжело находиться между судьей-коммунистом и стенографистом, который фиксирует каждое твое слово. Мне конечно же, сообщили, еще тогда, на суде, о ее стараниях. И вот ты будто между молотом и наковальней. Вдруг понимаешь, что все изреченное с этих мгновений обретает особую цену. И понимаешь, что не имеешь права на ошибку и вынужден взвешивать не то что каждое слово, а каждый звук. Это неприятно — чувствовать себя под микроскопом, пусть и благожелательного, пусть и сочувствующего внимания. Это сковывает, в конце концов.

— Но она старалась для тебя Иосиф!

Он заговорил возбужденно:

— Я понимаю, понимаю! Но не желаю, не хочу, чтобы из факта моей биографии делали какую-то пошлую трагическую пьеску. Чтобы сцену из частной жизни, неприятную, горькую, пойми ты это, Марина, чтобы ее вытаскивали на подмостки, под свет софитов. Поэтому Фрида… Я ее уважаю, она мужественная женщина. Но тем не менее, в зале суда находилось слишком много людей, которых я не желал бы там видеть — и Фрида была одной из них.

— Иосиф, она умерла. Я слышала — умерла, потому что истратила последние на тебя силы. И я согласна с этим вердиктом.

Кровь мгновенно прилила к его лицу — от возмущения.

— Господи, Мэри, не впадай же и ты в этот коммунистический раж!

— Коммунистический?!

— Да! О, это торжество единственно верных интонаций в голосе. Моральное давление посредством непреложных, совершенно ясных некоему человеческому сообществу фактов. Осуждающие взгляды — в спину и в лоб — не сделал того, не совершил этого… Пойми же, когда ты привела свое мнение в соответствие с мнением толпы, многоногого и многорукого насекомого — то это, в каком-то смысле, всегда коммунизм, каких бы политических взглядов толпа не придерживалась. Коммунизм…его суть вовсе не в мировоззрении! Его суть — в том множестве смотрящих на тебя, немигающих глаз, слившихся в экстазе единения мнений в одно большое серое пятно.

— Пойми же, наконец, — продолжал он, смягчив интонации, — там на суде, перед этой толпой, я был вынужден быть не столько самим собой, сколько тем, каким хотели меня видеть. Я был как бы принужден к этому. Осознавал, что следует изрекать правильные слова, искать единственно верный тон в своей речи… Понимал, что осудят, чтобы я ни сказал — но мне приходилось кидать и кидать эти слова в толпу, чтобы в каком-то смысле потрафить ей… Это унизительно, в конце концов. Я читаю сейчас ту стенограмму — и стыжусь того, что говорил.

— Но ты ведь не отрицаешь верности своих суждений, правильности того, с чем выступал?

— Нет, конечно. Но я отрицаю сам момент, когда они были произнесены, вырваны из меня, а если быть точнее, банально подслушаны. Эти слова хороши, вполне уместны в частной беседе — вот сейчас, например, когда мы ведем этот разговор. Это слова правильны, когда я их произношу с тобой, с кем бы то ни было еще, даже с клятым Деметром. Но на суде… Все то же самое, сказанное на суде, обретает оттенок пошлой публичности. Я чувствовал себя каким-то Гаврошем, чертовым большевиком, изрыгающим изо рта эти бесконечно правильные слова — а такая роль противна мне, унизительна. Я словно оказываюсь на одной доске с теми, кто меня судит. А уж если выбирать, то между пристрастным судом коммуниста и беспристрастным — истории, я всегда выберу первое. Хотя бы в силу разности их масштабов. Хотя бы потому, что советский суд пусть жесток, но короток, а вот суд истории… Даже будучи милосерден, он, тем не менее — вечен.