(от лица Макара)
Майское солнце слепило глаза, безжалостно обнажая каждую прореху на моих старых
рукавах.
Я стоял в густой тени вековой ели, в пыльной канаве по ту сторону массивного
кованого забора, и судорожно сжимал пальцами холодные чугунные прутья. Руки мои
были черными от въевшейся мазутной грязи, ногти обломаны. От меня за версту
несло дешевым вонючим табаком, застарелым перегаром и кислой безнадегой.
Последние полтора года моей жизни были настоящим адом на земле.
После выселения из дома я жил в том самом полусгнившем бараке у железнодорожного
полотна в райцентре. Денег не было даже на хлеб. Я перебивался случайными
заработками: разгружал мешки с комбикормом на товарной станции за пятьсот рублей
в смену, подметал дворы у магазинов, собирал металлолом по помойкам. Мужики в
райцентре знали мою историю и открыто смеялись мне в лицо: «А, это тот самый
дурак Калинин, который миллионное хозяйство променял на молодую шлюху и остался
без портков!».
А вчера я увидел на автобусной остановке огромный глянцевый плакат с анонсом
торжественного открытия центра «Светлый путь». И не выдержал.
Я потратил последние пятьдесят рублей на билет на утренний автобус и приехал
сюда. Шел от трассы пешком, прячась по лесополосе, как вор, как беглый
каторжник, боясь попасться на глаза бывшим соседям.
И то, что я увидел, окончательно уничтожило меня.
Красный Яр было не узнать.
Вместо разбитой грунтовки, по которой я еще прошлой осенью месил грязь на своем пикапе,
лежало идеальное четырехполосное шоссе. Вдоль дороги стояли ровные серебристые
столбы освещения, к каждому дому тянулись новенькие газовые трубы, а палисадники
утопали в цветущей сирени и белоснежной черемухе. Село сияло богатством,
чистотой и новой жизнью.
А на месте моих старых, вонючих луковых ангаров вырос настоящий дворец.
Я смотрел сквозь прутья забора на сияющие корпуса из кедрового бруса и
панорамного стекла. Вокруг били фонтаны с хрустальной минеральной водой, цвели
ухоженные альпийские горки, а на гранитной площади перед входом собралось
полтысячи человек.
Все были одеты в праздничные костюмы. Я узнавал лица своих бывших рабочих.
Вон стоял Степан — в безупречной темно-синей форме старшего техника комплекса, с
начищенными туфлями, улыбающийся, с гордо поднятой головой. Рядом стоял Федор
Маркин — мой друг детства, одетый в дорогой пиджак, степенно беседующий с
областными министрами. Баба Агафья сидела на почетном месте в первом ряду,
утирая слезы шелковым платком.
Все эти люди, которых я когда-то считал серой деревенской массой, были
счастливы, уважаемы и богаты. Они обрели будущее.
А потом на площадь вышли мои дети.
У меня перехватило дыхание, в горле застрял сухой, удушливый ком.
Антон. Мой сын.
Ему было шестнадцать, но он выглядел как двадцатилетний молодой аристократ.
Высокий, широкоплечий, в безупречном темно-синем костюме-тройке с шелковым
галстуком, он шел уверенной, легкой походкой, ведя под руку тринадцатилетнюю
Веру в нежно-персиковом платье. Антон что-то весело объяснял главному инженеру
проекта, и тот слушал подростка с искренним профессиональным уважением. В
движениях сына сквозила та самая спокойная, несокрушимая мужская сила, которой у
меня никогда не было.
Он перенял ее у Давида.
А затем на гранитные ступени вышла Лиза.
