Книга Не та жена. Новые ростки после измены, страница 22 – Аглая Северская

Они просидели до четырёх.

Говорили — много, по-настоящему, так как не говорили уже несколько лет. Мама рассказывала про свои герани которых развелось так много что она начала раздавать соседям. Про Нину Васильевну с третьего этажа которая наконец купила слуховой аппарат и теперь слышит телевизор на нормальной громкости. Про то как сломался кран в кухне и пришёл мастер который оказался студентом-заочником с философского и они проговорили пока он чинил.

Марина слушала и думала: вот это — нормальная жизнь. Герани и соседки и студенты с философского. Простые вещи которые складываются в дни которые складываются в годы.

Она давно не слушала про это. Давно не спрашивала.

Когда мама собиралась уходить — надевала своё бордовое пальто в прихожей, заматывала шарф — она вдруг остановилась. Посмотрела на Марину.

— Покажи мне вот этот, — сказала она и кивнула на антуриум который был виден из коридора.

Марина принесла — осторожно, в обеих руках. Мама взяла горшок, поднесла поближе, долго смотрела.

— Не цветёт?

— Два года.

— Живой?

— Очень.

— Ну, — сказала мама. Она гладила лист — неловко, как человек непривычный к растениям, но бережно. — Значит ждёт чего-то. Так бывает.

— Ты не первый человек который это говорит.

Мама подняла взгляд.

— Кто ещё говорил?

Марина взяла горшок обратно. Поставила на полку.

— Один человек. Неважно.

Мама смотрела на неё секунду — тем взглядом который означал что она всё поняла и не будет спрашивать. Никогда не спрашивала лишнего, это было одним из маминых талантов.

— Ладно, — сказала мама. — Я поеду.

В дверях она обернулась.

— Марина. — Голос другой — тот который бывал только в очень серьёзных вещах. — Ты хорошо делаешь что держишься. Но иногда можно и не держаться. Я здесь.

Марина смотрела на маму. На бордовое пальто, на шарф завязанный чуть криво, на усталые добрые глаза.

— Я знаю, мам.

— Хорошо что знаешь.

После маминого ухода квартира была другой.

Не пустой — наоборот. Как будто что-то в ней осталось. Тепло, запах пирожков, банка смородинового варенья на столе.

Марина убрала со стола, помыла кружки. Постояла у окна — дождь не прекращался, уже совсем стемнело хотя было только полпятого.

Открыла телефон.

В группе было тридцать два новых уведомления. Она смотрела на эту цифру — тридцать два, за один день, это было много. Открыла.

Люди писали не про сциндапсус. Писали про себя — незнакомые голоса, разные истории, одно и то же по существу. Про то как годами делали всё правильно и всё равно что-то не так. Про то как переезжали, меняли работу, уходили из отношений — и думали почему не раньше. Одна женщина написала длинно, подробно, про свои двадцать лет в браке с человеком который никогда не делал ничего плохого — просто рядом с которым она постепенно становилась меньше.

Меньше чем должна быть.

Марина перечитала это и подумала о маме. О том что мама сказала это своими словами — меньше, что ли. Чем должна быть. И эта женщина написала то же самое. Незнакомая, из другого города, другая жизнь. То же самое.

Значит это не она одна.

Она отвечала каждому — долго, не торопясь, вдумчиво. Это было не про растения и она это знала. Это было про что-то другое что через растения нашло слова.

Когда закончила — посмотрела на счётчик подписчиков.

Двести сорок один.