Книга Это захват, Пышка, страница 26 – Ольга Дашкова

Увидела шрамы, не те что видела раньше, не следы на руках, не аккуратный розоватый рубец на запястье, другие. Лунный свет лег точно, как будто специально на плечи, живот.

Один длинный через всю правую сторону груди, старый, белесый, давно ставший частью кожи. Два поперечных на левом боку, они были хирургические, ровные, это операция, я узнала по характеру.

Несколько мелких россыпью на правом боку, как будто что-то острое прошло веером и каждый осколок оставил свой след. На плече глубокая вмятина, такую не дают порезы, это что-то тяжелое и горячее, это то после чего долго не двигают рукой.

Я смотрела и не могла закрыть глаза.

Это была карта, карта его пятнадцати лет, написанная чужими руками на его теле. Каждый шрам это место и время и что-то что там произошло. Я не знала ни одной из этих историй. Ни одной.

Моя рука лежала на его волосах, я не заметила когда положила, просто лежала, не двигаясь.

Глеб пошевелился во сне, устраиваясь удобнее. Его голова стала тяжелее на моих коленях, он нашел положение и успокоился. Дыхание ровное, медленное, спит по-настоящему, глубоко, без настороженности.

Я смотрела на его тело. Думала о том, что пока я три года ждала звонка и письма, он где-то получал вот это. Пока я злилась на его молчание, он был в местах которые оставляют такие следы. Пока я убеждала себя, что он выбрал службу вместо меня — его тело принимало вотэто .

Не прощение. Просто знание, который я не имела раньше. Слезы пришли сами собой и тихо. Не злые и быстрые которые были в первые дни, совсем другие слезы. Медленные, теплые, без злости. Я не вытирала их, просто сидела и плакала в темноте, пока он спал у меня на коленях.

Говорила про себя, только внутри, потому что вслух было нельзя.

Я так любила тебя. Думала это и чувствовала как слово «любила» не совсем правда. Не прошедшее время. Неправильный глагол.Я так люблю тебя и это никуда не делось за пятнадцать лет и это больно потому что ты не знаешь и потому что я сама не знала.

Моя рука медленно, осторожно двигалась по его волосам, он не просыпался.

Ты уехал и я ждала. Долго ждала. Три года каждый день. Потом перестала, потому что нельзя ждать вечно, это убивает что-то внутри. Я убила это в себе аккуратно и методично и думала, что убила насовсем.

Шрам на груди был совсем старым, значит давно, значит в самом начале, когда ему было немного за двадцать. Я провела взглядом его контур. Длинный, неровный, не хирургический, это не операция, это что-то острое прошло наискось.

Когда это было? Где? Ты был один или рядом были люди? Тебе было страшно?

Вопросы которые я никогда не задам вслух потому что не умею вот так открыто, в лицо, про страшное.

Мне больно сейчас. Не потому что ты украл меня и привез сюда. Потому что я сижу рядом с тобой в три ночи и смотрю на твой приступ на твои шрамы и понимаю что пятнадцать лет это не лечение. Это просто время, которое прошло пока мы оба были в разных местах и делали вид… что все правильно.

Дыхание было ровным и теплым, живым.

Ты выжил во всем этом. В каждом из этих мест которые оставляют такие следы. И приехал сюда. И совершил абсолютно безумное действие, потому что иначе не умеешь.Я это понимаю, но не могу принять.

Я гладила его по голове и плакала и думала о том, что рядом с ним я всегда была настоящей. Не не юрист, не взрослая собранная женщина которая все контролирует и которая твердит постоянно, что она живет. Просто Кристина. Та, которую он знал в восемнадцать и которая никуда не делась, она просто жила под всем остальным и никому себя больше не показывала.