Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 2 – Ксения Чернова

Я открыл глаза.

Надо мной был белый потолок, но не мертвенный больничный, а тёплый, мягко подсвеченный изнутри. По нему медленно скользили бледно-золотые отражения воды. Я лежал на широкой кровати, укрытый тонким одеялом, и первое, что почувствовал, — отсутствие боли. Это было так странно, что я не сразу понял масштаб чуда. Не болела спина. Не ныл затылок. Не тянуло шею. Не резало глаза после ночи за монитором. В груди не было привычного камня, с которым я просыпался последние годы. Тело лежало спокойно, уверенно, будто принадлежало человеку, который спал восемь часов, ел нормальную еду, не боялся завтрашнего дня и не проверял уведомления каждые три минуты.

Я медленно повернул голову.

Комната была просторной, почти роскошной, но роскошь эта не давила золотом и понтами. Она была другой: пространство, свет, чистота, точность каждой вещи. У стены стоял медицинский модуль с гладкой молочно-белой панелью. Рядом — кресло из светлого дерева и ткани, живое растение с крупными блестящими листьями, низкий столик, на котором лежала стопка аккуратно сложенной одежды. У противоположной стены — окно во всю ширину палаты. За ним сияло море. Настоящее. Синее, невозможное, полуденное. Ни бетонной набережной с шавермой, ни уродливой рекламы, ни ржавых ларьков. Только широкая терраса, белые перила, кипарисы, горы в дымке и далеко внизу — берег, на котором вода разбивалась о камни медленными, ленивыми, счастливыми волнами.

Я хотел сесть, но тело не сразу послушалось. Не от слабости — от непривычной лёгкости. Будто меня разобрали, вычистили, смазали и собрали заново, забыв вернуть прежнюю усталость.

— Спокойно, товарищ Воронцов, — сказала женщина.

Голос прозвучал слева, и я вздрогнул сильнее, чем хотел бы. В кресле у медицинского модуля сидела медсестра. Я не заметил её сразу, потому что она сидела неподвижно и спокойно, как человек, которому не нужно никому ничего доказывать. Ей было около тридцати, может, чуть больше. Не девочка. Не случайная практикантка. Взрослая женщина с ясным лицом, тёмными волосами, убранными в гладкий узел, и такими прямыми плечами, будто сутулость в этом мире отменили приказом Совета министров. На ней была белая форма — не мешковатый халат и не театральный костюм медсестры из дешёвых фантазий, а строгий, безупречно сидящий медицинский китель с алой тонкой полосой у воротника и маленьким знаком на груди: красная звезда, обвитая змеёй и колосом. Руки у неё были открыты до локтя, сильные, ухоженные, без украшений, кроме тонкого браслета медицинского терминала.

Она смотрела на меня без испуга и без жалости. И это почему-то ударило сильнее всего. В нашем мире на больного мужчину часто смотрят либо как на проблему, либо как на будущую претензию, либо как на тело, которое надо быстрее оформить, выписать, отправить, забыть. Она смотрела как на человека. Спокойно. Внимательно. С уважением.

— Где я? — спросил я, и голос оказался хриплым. — Больница?

Женщина поднялась. Движение было мягким, точным, без суеты. Она подошла к кровати, и я поймал себя на том, что слежу за ней слишком внимательно. Не потому, что она делала что-то вызывающее. Наоборот, в ней не было ни грамма дешёвой нарочитости. Просто она была настолько здоровой, собранной и живой, что взгляд сам тянулся за ней, как за огнём в холодной комнате. В её походке было то, что в моём прежнем мире встречалось редко: спокойная власть человека над собственным телом. Не фитнес-картинка, не выставленное напоказ совершенство, а внутренняя норма. Её тело не просило оценки. Оно просто существовало — сильное, чистое, уверенное, не извиняющееся за свою красоту.