Книга Погрешность, страница 112 – Э. Шрайбер

Мать не убрала ничего.

Хельга спала — я слышал по дыханию. Мать не спала, я это тоже слышал.

Мы пролежали так до рассвета, каждый в своём углу, и ни один не сказал ни слова, потому что говорить было нечего, а вставать было незачем.

Под утро Хельга всё-таки заговорила.

Тихо, чтобы не слышала мать.

— Не спишь.

— Не сплю.

— Вторые сутки.

— Вторые.

Она помолчала.

— Я тебе благодарна, — сказала она. — За то, что было на ступенях.

Я не ответил.

— Ты стоял между, — сказала Хельга. — Я тебя всю жизнь учила не лезть. Четыре года. Бежать и кричать, помнишь?

— Помню.

— Ну вот.

Она опять замолчала, и молчала долго — так долго, что я решил, будто она уснула.

— Я не про то, что ты нарушил, — сказала она наконец. — Я про то, что я тебя учила бежать, потому что была уверена, что иначе ты умрёшь. Я в этом была уверена шестнадцать лет.

— Ты была права.

— Я была права, — согласилась она. — Я и сейчас права. Ты не боец, у тебя ничего нет, и если ты ещё раз так встанешь, тебя убьют.

— Знаю.

— Знаешь, — повторила Хельга. — И всё равно встанешь.

Я не стал спорить, потому что спорить было не с чем.

— Вот это меня и мучает, — сказала она в темноту. — Что я тебя четыре года учила правильному, а правильное оказалось не тем, что было нужно в ту минуту.

Она повернулась на своей лежанке — неловко, с одной рукой, — и больше в ту ночь не сказала ничего.

Под утро я всё-таки попробовал.

Не потянулся — я обещал и не тянулся. Я просто прислушался к себе, как прислушиваются к дому.

И услышал.

То, что шло внутрь, было неоднородным.

Я это понял не сразу и понял бы, наверное, ещё позже, если бы не лежал в темноте вторые сутки без сна и без единого дела.

Их было две.

Не одна река — две. Разные на ощупь, разные на вкус, если у этого бывает вкус, и текли они по-разному: одна плотнее и медленнее, другая тоньше и быстрее. Они сливались где-то за проломом и дальше шли уже вместе, но у самого края их ещё можно было различить.

Я не звал ни ту, ни другую. Я вообще ничего не делал.

Они просто шли.

И вот тогда, лёжа в темноте в доме, устроенном вокруг человека, которого больше нет, я в первый раз испугался того, что со мной случилось.

Не того, что стена сломалась.

Того, что её теперь нечем закрыть.

Хоронили на второй день, как и сказал Асгейр.

Погибших было одиннадцать.

Их называли на площади накануне, по порядку, и этот порядок я помню до сих пор — хотя половину из них знал только в лицо.

Одиннадцать человек из посёлка в четыреста дворов. За одну ночь.

Отца клали последним.

Так вышло не нарочно.

Камни носят все и на все груды разом — иначе за день не управиться. А кладку каждой ведёт своя родня, и Астрид обходит их по очереди, начиная с тех, у кого родни меньше: чтобы у каждой груды всякий раз стояло больше людей, а не меньше.

У нашего дома родни было довольно, и наша очередь пришла к вечеру.

Камни носят от осыпи, шагов за двести.

Это тяжёлая работа и делается она долго, потому что груда над человеком — это не куча, а кладка: камни подбирают по размеру и кладут плотно, ряд за рядом.

Я носил.

Свенн носил рядом, с ребром, и Уна на него в тот день не смотрела — я думаю, нарочно.

Носили все, кто мог.

К полудню у меня уже не было ни одной мысли, и я поймал себя на том, что рад этому.