Книга Погрешность, страница 109 – Э. Шрайбер

От неё осталась куча. Не туша — куча: бесформенное, вывернутое наизнанку, вперемешку с той жижей, которая была у неё вместо крови и которой к утру пропитало половину площади. Ни головы, ни конечностей, ни кожи — ничего, по чему можно было бы понять, с чем мы дрались.

Асгейр пришёл смотреть.

Он ходил вокруг кучи, приседал, трогал палкой и молчал — а потом выпрямился и коротко выругался.

Потом сказал:

— Стейн. Ты её успел хоть немного разглядеть?

— Успел.

— Выкладывай.

И я стал рассказывать то, что успел заметить и запомнить.

Я говорил, наверное, четверть часа, и говорил плохо.

Я не мог никак и ничего изучить. У меня не было ни сажня, ни дощечки, ни уж тем более времени. А сейчас нет и туши. У меня было только то, что я успел ухватить глазом за те секунды, что бежал и стоял перед самой тварью, — поэтому я всё время оговаривался: кажется, вроде бы, не поручусь.

Морда короткая и тупая, не такая, как у прежних. Клыки торчали наружу и росли снаружи рта — не из челюсти вниз, а прямо сквозь губу, если у неё была губа. Глаза по всей голове вразброс, не меньше двух десятков. Двигалась не рывками, как те, а прыжками, безостановочно, от человека к человеку. И — вот это я запомнил точно, потому что успел удивиться ещё в бою, — она была почти ровная.

— В смысле ровная? — спросил Асгейр.

— Обе стороны одинаковые. У прежних не так. У той, что мы с Кассием мерили, справа рёбер больше, чем слева, и правая сторона доставала хуже.

— А у этой?

— А у этой я не заметил разницы.

Асгейр помолчал.

— И что это значит? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я.

Это была правда, и мне понадобилось много времени, чтобы понять, до какой степени.

К вечеру я обнаружил, что на меня смотрят.

Не так, как смотрели раньше. Раньше смотрели на запястье — четверть секунды дольше, чем нужно, я эти четверть секунды научился считывать в семь лет.

Теперь смотрели в лицо.

И не отводили глаз, когда я смотрел в ответ.

Двое из тех пятерых, что стояли у кузни. Женщина с верхней улицы, которую я в ту ночь выводил из дома. Парень со второго сарая, которого я не знал по имени. Скьольд, тот самый сменщик Геста, который на Совете говорил «с середины лета» и не договаривал.

Скьольд подошёл, когда я слезал с кровли во второй раз.

Постоял.

— Слушай, — сказал он. — Я тогда на Совете...

— Я помню.

— Я не то хотел сказать.

Он потоптался и ушёл, не досказав, — и я до сих пор не знаю, что именно он не то хотел сказать и что хотел.

Я тогда об этом не думал.

Я думал о том, что за один день всё в посёлке стало по-другому, а во мне ничего не изменилось: я так же не мог драться, так же ничего не понимал и так же был бесполезен в бою.

Просто теперь я стоял на ступенях, когда всё кончилось.

Оказалось, что для людей этого достаточно.

Свенн работал на сараях.

С ребром, которое ему трогать было нельзя, — Уна запретила прямо, при мне. Он всё равно пошёл и таскал доски левой, а правой придерживал, и к вечеру побелел так, что его увели силой.

За весь день он не сказал никому ни слова.

Я знаю, потому что спрашивал у тех, кто с ним работал. Ни слова — ни ругани, ни просьбы, ничего. Показывал руками, брал и нёс.

Его дружки в тот день были на другом конце посёлка.

Оба.

Я не знаю, случайно или нет, и не хочу знать.

Мать в тот день пекла.