Книга Погрешность, страница 107 – Э. Шрайбер

И вот тут я первый и последний раз за ту осень увидел, как Уна растерялась.

— Не знаю, — сказала она. — Живой. Дышит ровно. Сердце ходит. Только я такого не видела. Он не ранен и не отравлен. Он просто пустой.

— В смысле пустой?

— В прямом, — сказала Уна. — Как ведро, из которого вылили воду.

Она накрыла его и пошла к раненым, потому что раненых было много, а с этим она не знала, что делать.

Он пришёл в себя, когда уже стало светать. На площади считали погибших и раненых.

Этот счёт шёл дольше всех, и я к нему не подходил.

Считали и убитых тварей — вышло семь: одна на насыпи, две на нижней улице, три здесь и одна у складских ворот, которую взяли восемь человек.

И считали, сколько тварей не нашли.

Их было три.

Их так и не нашли — ни в ту ночь, ни на другой день. Они ушли из посёлка тем же путём, каким пришли, и вода в горловине лежала гладкая и чёрная, и по ней не шло ни блика.

Кассий сел под навесом и первым делом спросил, сколько прошло времени. Ему ответил кто-то из проходивших мимо.

Он кивнул — так, будто получил ожидаемое, — и попросил воды. Потом спросил, скольких потеряли. Ему назвали число, и он опять кивнул, и по нему нельзя было понять, много это по его меркам или мало.

А потом он посмотрел на меня.

Он смотрел долго — дольше, чем смотрел когда-либо за весь этот месяц, — и я в первый раз пожалел, что не вижу его глаз.

— Ты что-то сделал, — сказал он.

Не вопросом.

— Я бросил нож.

— Не это.

Я молчал.

— Стейн.

— Я не знаю, что я сделал, — сказал я. — Правда не знаю. Там что-то... — Я поискал слово и не нашёл. — Открылось.

— Не открылось, — сказал Кассий.

Я поднял голову.

— Что?

Он допил воду и отставил кружку. Руки у него дрожали — мелко и ровно, точно так же, как у меня час назад.

— Ничего, — сказал он. — Потом. Не сейчас.

— Вы опять...

— Не сейчас, — повторил Кассий. — Сейчас я не соображаю, а ты не в том состоянии, чтобы слушать. Поговорим об этом позже.

Он лёг обратно и закрыл лицо локтем.

— И вот что, — сказал он из-под локтя. — Пока не поймёшь, что с тобой, — не пробуй ничего. Ничего, слышишь? Не тянись туда, не щупай, не проверяй. Просто оставь.

— Почему?

— Потому что я тебя, кажется, вижу насквозь, — сказал Кассий. — И мне это не нравится.

Больше в то утро он не сказал ничего.

Первое, что делают на другой день, — считают, кто может держать инструмент.

Не топоры. Инструмент.

Это Асгейр придумал, и я до сих пор считаю, что он в то утро спас посёлок вторично: пока люди сидели по дворам и смотрели в стену, он ходил и спрашивал у каждого, что тот умеет и чем может работать сегодня. Не завтра. Сегодня.

Набралось человек шестьдесят.

К полудню все шестьдесят разбирали завалы.

Завалов было четыре.

Два лодочных сарая на берегу — те, куда они пошли в первую очередь. От одного осталась половина, от второго — груда с торчащими из неё вёслами.

Стена кузни, вынутая по камню.

И кровля длинного дома.

Её не разбирали, её чинили — прямо в тот же день, потому что длинный дом это в первую очередь место общих собраний, а кто станет собираться в сарае с дырой в кровле. Да и осенью у нас дожди идут через день: оставь так на неделю — и зальёт всё, что внутри.

Меня поставили на кровлю.

Я не просил. Асгейр подошёл, посмотрел на меня и сказал: