Книга Погрешность, страница 114 – Э. Шрайбер

Я на него смотрел.

Не со злостью — злости у меня в тот день не было ни на кого. Я смотрел, потому что мне было любопытно, а любопытство — единственное, что во мне тогда работало.

И вот что я увидел.

Ему было плохо. Не так, как бывает плохо на похоронах, — по-другому. Он стоял, как стоят люди, которым надо что-то сделать и которые понимают, что сделать это нельзя ни сейчас, ни потом.

Один раз он двинулся в сторону матери.

Прошёл два шага и остановился.

И вернулся обратно, на своё место в десяти шагах, и достоял там до конца.

Я понял его много позже.

Ему нечего было ей сказать.

Не в том смысле, что он не нашёл слов, — слова он находил всегда, он тридцать лет находил такие слова, что за ними шли шестьдесят два главы домов. Тут было другое.

Всё, что он мог сказать вдове Хальвара, было бы либо ложью, либо признанием.

«Соболезную» — ложь: он не соболезнует, он должен. «Он был хорошим человеком» — ложь: тридцать один год он делал всё, чтобы у этого хорошего человека отняли голос. «Он погиб, спасая меня» — правда, и после неё пришлось бы стоять и ждать, что она ответит.

А она бы ответила.

Я знаю мать: она ответила бы ему по имени, коротко и правильно, и нашла бы, что сказать про него самого, — как отвечала всем в тот день.

И вот этого он, я думаю, и не вынес бы.

Люди подходили и ко мне.

Я отвечал. Кажется, отвечал правильно — во всяком случае, никто не отшатнулся и не посмотрел странно.

Гуннар пришёл ближе к вечеру, встал рядом и постоял молча, а потом сказал:

— Груда хорошая.

— Спасибо.

— Камень крупный внизу, мелкий сверху. Так и надо. — Он потрогал верхний ряд. — У Хравна я сам клал. Тоже так.

И ушёл.

Ольгерд плакал. Он вообще много плакал в ту осень и не стеснялся этого, и я до сих пор думаю, что он был честнее нас всех.

Рольф пришёл и не сказал ничего вовсе. Просто встал рядом и простоял со мной час, и это оказалось лучше всех слов, какие я в тот день слышал.

Скьольд не подошёл.

Я видел его у дальних груд — он весь день носил камни, больше всех, и ушёл раньше, чем закончили у нашей.

Кассий пришёл к середине дня.

Он не носил — я думаю, не смог бы: он и шёл-то с трудом, хотя старался этого не показывать. Он встал у дальнего края, там, где обычно стоят те, кто пришёл, но не был роднёй.

За весь день он подошёл ко мне один раз.

— Соболезную, — сказал он.

Одно слово, и правильное слово, и ничего больше — ни про то, что отец был хорошим человеком, ни про то, что время лечит, ни про что-либо ещё, из того, что говорят.

Я был ему за это благодарен.

Он постоял ещё немного, глядя на груду.

— Груды у вас складывают долго, — сказал он.

— По-разному.

— Я видел, как хоронят по всему свету, — сказал Кассий. — Быстро, красиво и с речами — везде. Долго и молча — почти нигде.

Он повернул ко мне лицо.

— Долго и молча лучше, — сказал он. — Не для мёртвых. Для тех, кто кладёт.

И отошёл обратно к дальнему краю.

Хельга подала мне камень и не отпустила.

Придержала — так, что я не мог его взять, и мне пришлось посмотреть на неё.

— Ты как? — спросила она.

Я хотел сказать «нормально».

— Не знаю, — сказал я.

— Не знаешь?

— Хельга, я ничего не чувствую.

Она посмотрела на меня снизу вверх — она сидела, я стоял, — и держала камень ещё пару ударов сердца.

— И я, — сказала она.

— Что?