Книга Погрешность, страница 113 – Э. Шрайбер

Груду кладут не для того, чтобы закрыть.

Закрыть можно землёй, и на юге, говорят, так и делают. У нас земли на локоть, а под ней скала, и в неё не закопаешь; но дело даже не в этом.

Груда — это счёт.

Каждый год, кто помнит, приходит и подкладывает камень. Один, свой, принесённый от осыпи. Через десять лет по высоте видно, сколько человек ещё ходит; через тридцать — осталась ли родня; через сто — помнит ли кто-нибудь вообще.

Есть груды, к которым не ходят полвека, и они оседают и зарастают.

Есть груда старого Эйнара — того, у которого судно ходило двенадцать лет лучше всех в трёх фьордах, а на тринадцатый не вернулось со всей командой. К ней ходят до сих пор, хотя ни одного человека из его семьи в посёлке не осталось лет двадцать.

Гудрун ходит.

Отца клали Асгейр, Торкель и я.

Хельга носить не могла — у неё одна рука, — и она подавала камни, сидя у самой груды, брала их с земли и передавала нам, по одному, и делала это от первого ряда до последнего без единого слова.

Ей никто не стал говорить, что можно этого не делать.

Я потом думал, что это и было самым правильным из всего, что сделал в тот день посёлок.

Мать стояла.

Она пришла первой и ушла последней, и всё это время стояла в трёх шагах от груды, прямая, с сухими глазами, и на её лице не было ничего.

К ней подходили.

Подходили весь день — сначала родня, потом соседи, потом просто люди, и каждый говорил ей то, что говорят в таких случаях. Она отвечала каждому. Каждому по имени, коротко и правильно, и всякий раз находила, что сказать про них самих: у кого сын на промысле, у кого мать болеет, у кого в ту ночь погиб брат.

Она держала на себе весь этот день целиком.

Я в какой-то момент понял, что не смогу так, и, кажется, впервые в жизни позавидовал матери по-настоящему.

Один раз она всё-таки села.

Это было под вечер, когда у нашей груды клали последний ряд и людей вокруг осталось человек десять. Она отошла к камню шагах в двадцати, села на него и просидела, наверное, четверть часа.

Не плакала. Просто сидела и смотрела в сторону фьорда.

Я не подошёл.

Я не знаю, правильно ли это было, и склоняюсь к тому, что правильно: подойди я тогда, ей пришлось бы что-то мне отвечать, а ей нужны были эти четверть часа, чтобы никому ничего не отвечать.

Потом она встала и вернулась.

И до конца дня больше не садилась.

Астрид говорила над всеми одиннадцатью сразу.

Она пришла к первой груде и осталась до последней, и всякий раз говорила недолго — по два-три десятка слов, и всякий раз про самого человека, а не про смерть вообще.

Про отца она сказала так.

— Хальвар, сын Стейна, — сказала она, и я вздрогнул, потому что за шестнадцать лет успел забыть, что назван по деду. — Тридцать лет ходил в этих водах. Дважды спасал чужаков, чьи лодки тонули в его водах, рискуя собственной жизнью.

Она помолчала.

— Он умер, закрыв собой человека, с которым враждовал, — сказала Астрид. — Я знала его сорок лет и говорю: он бы и посмотрев закрыл.

И всё.

Больше она не сказала ничего, и это было правильно.

Бродир стоял у нашей груды до конца.

Он пришёл к первой могиле, как все, и обошёл все одиннадцать, как многие, — но у нашей остался.

Он ничего не говорил.

Он не подошёл к матери. Не подошёл ко мне. Не сказал ни слова ни одному человеку — просто стоял в стороне, шагах в десяти, и стоял так, что уйти было бы заметно, а подойти он не мог.