Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 56 – Миф Базаров

— Ну и это тоже.

Половой принёс ещё две кружки, третью я накрыл ладонью. Гена вытащил часы, поглядел и убрал.

— Половина десятого, — сообщил он в потолок. — Ну и что?..

— Что вы про них знаете, чего нет в делах? — спросил я.

Морозов долго молчал, катая по столу солонку.

— Я ведь после ордена не сразу сюда, — сказал он наконец. — Пятнадцать лет отслужил по колониям. Пропажи людей, целыми артелями, без следов и без выкупа. Такие дела висят годами, их никто не любит. А я любил. Подшивал всё, до чего дотягивался: перевалки, лежбища, вербовщики, брошенные дома. Двадцать эпизодов. А потом взял карту и разложил их, и не просто по колониям.

Анатолий поставил солонку на середину стола.

— По храмам древних. Двенадцать из двадцати легли на расстоянии менее ста километров от мест преступлений. Восемь оставшихся оказались в тех мирах, где вообще не знали о существовании храмов. Думаю, секта не вьёт сети вокруг городов и денег. Она вьёт их вокруг этих старых развалин. Зачем — не знаю до сих пор. Знаю, что ради этого они лезут туда, где ни жилья, ни выгоды, ни людей.

— Рапорт писали?

— Написал. Вернули с пометкой: «храмы — предмет археологии, а не оперативной работы». А через неделю у меня в комнате переложили бумаги. Аккуратно, стопка к стопке. Чтобы я заметил.

— И второй рапорт вы писать не стали.

— Не стал, — тихо сказал Морозов. — Струсил. Слово поганое, но другого нет. Я давно жил в этом теле и хотел носить его до самой старости.

Гена смотрел в стол. Похоже, и это он слышал не в первый раз.

— Карту храмов я нашёл у знатока древности, так же у него брал выписки по странностям в колониях. Не орденский, частник, с Сахалина. Записи у него оказались лучше моих наблюдений, человек этим явно занимался всю жизнь. Он говорил, что храмы это не просто постройки, а что-то большее, и у каждого своя суть, которую ещё надо понять. Вот он меня и сподвиг копать глубже, чем хотелось, по совести. Как же его… Юрий…

— Воронов, — сказал я.

— Воронов, — согласился Морозов и только потом поднял на меня взгляд. Очки съехали со лба на переносицу, будто сами. — Твой отец.

— Мой отец.

— Вот оно как складывается, — Анатолий снял очки и положил на стол. — Переписка у нас шла года два. В последнем письме он звал приехать, обещал показать мне какую-то расшифровку записей, которая, по его словам, перевернёт всё понимание магии. Писал, что в доме у него живёт человек, один на всю империю, умеющий расшифровывать налету письмена древних. Я собирался. А лет тринадцать назад пришло разом два известия: моё дело закрыли наверху, а на Сахалине сгорело имение с архивом и со всеми, кто носил фамилию Воронов. Мне намекнули про возраст, я сдал бумаги и вышел. Здесь, на краю империи, спокойнее: власти меньше, море ближе.

Ушинский.

Он учил нас всех: меня, братьев, сестру. Науки, счёт, история — общий курс, как в любой приличной гимназии. Только в гимназии не преподаёт лучший в империи знаток мёртвых письмён. Тринадцать лет я считал его наследством, вроде дома и долгов. А он жил у нас, потому что работал с отцом над древними загадками.

Ушинский пропал первым. Отец поднял на ноги полицию и жандармов, слал телеграммы в столицу, за месяц поднял вверх дном весь Сахалин. А потом мою семью убили, и имение сгорело со всеми, кто носил фамилию Воронов. Кроме меня.