Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 50 – Миф Базаров

— А что? — Моисеев пожал плечами. — Чем не дача?

— Дача, Гена, это когда жена с тобой едет. А ты в «Братск» ездишь потому, что Клавдия Петровна тебя туда отпускает, а в пивную на углу — нет.

— Так в пивной я до девяти!

— Полгода назад ты так «до девяти» досидел, что она тебя в одиннадцать под фонарём встречала. С зонтом, — Морозов повернулся ко мне для пояснения: — Зонт был не от дождя.

— Кэп, — сказал Моисеев, — я тогда движок продал.

— Ты тогда движок пропил.

— Продал. А потом пропил. Это, между прочим, две разные операции.

Я допил чай, и мне налили ещё, не спросив.

— А у порога чей? Под навесом.

— Мой, — сказал Морозов. — И сразу, чтобы закрыть тему: не продам.

— Я не покупаю.

— Все так говорят, — он усмехнулся. — А потом торгуются.

Я вспомнил длинную вилку, высокий руль и рисунок огня на баке.

— Гена его под эту колонию перебирал. Дважды.

— Трижды, — уточнил Моисеев.

Дальше разговор покатился сам, как катится он у троих, севших когда-то на мотоцикл. Про новые «Ижи» и про то, что рама у них мягкая. Про каучук, дорожающий третий год подряд. Про грунтовки, где подвеска живёт два сезона, и про резину, которой вечно нет. Моисеев рисовал пальцем на столе профиль протектора, кот следил за пальцем с подголовника, и я не заметил, как съел половину рыбного пирога.

А потом Морозов спросил, ни к чему не подводя:

— В Гатчине кто теперь?

— Известно кто. Софья Михайловна.

— Это понятно, она вечная. Я про заместителя.

— Филипенко.

— Ишь ты! — Морозов покачал головой. — При мне начальником отдела ходил, с папкой под мышкой.

— Папка при нём.

— А Соколов?

— Главный менталист.

— Ну, этому сам бог велел. А мальчишка тот, из технического… Как его? Киселёв!

— В управлении. Халаты прожигает по штуке в день.

Морозов с удовлетворением улыбнулся, откинувшись в кресле.

Я поставил кружку.

— Позывные. Ими ведь вы занимались. Почему вы?

— Понятия не имею, — Морозов пожал плечами. — Пришёл я в орден поздно, сорока лет, из другого ведомства. Дал позывной одному, дал второму, а дальше сами пошли, дай да дай. Так и повелось.

— Киселёв над своим всё голову ломает.

— Пусть ломает, — Морозов отпил. — Я ему один раз объяснил, он не понял. Стало быть, объяснение верное.

Кот спрыгнул с подголовника и быстрым шагом прошёлся к раскрытым воротам, поглядел по сторонам. Потом подошёл к моим дорожным сумкам, понюхал и уже неспешно вернулся к креслу.

— А Григорьев? — вдруг спросил Морозов. — Пётр Христофорович. Как он?

— Жив. На пенсии.

— Слышал, он в наших краях объявлялся, но почему-то в гости так и не заехал.

Я поставил кружку. Про наставника я здесь не говорил ни слова.

— Он выходил на вас?

— Выходил, — Морозов прятаться не стал. — Справки наводил. Какие, не скажу, справки не мои. Захочет — сам расскажет.

Вот так. Дед работает. А докладывает через раз.

— А у него какой позывной был?

— У Петра Христофоровича? — Морозов даже не задумался. — Мухомор.

Я подождал продолжения. Продолжения не последовало.

— Почему?

— А ты видел его, когда он на кого-нибудь сердится?

Видел. И не раз. Объяснение звучало исчерпывающе и не объясняло ровным счётом ничего. Как и всё у этого человека: гладко сверху, пусто внутри, и поди пойми, что там лежит на самом деле.

Я сидел, держал тёплую кружку, а взгляд то и дело цеплялся за два ровных фиолетовых контура. Ни одной попытки притушить. И разговоры ни о чём.