Книга Святой сатана, страница 71 – Анатолий Леонов

При сем желаю тебе государю моему от Господа Бога здравия и всех благ!»

Письмо не было подписано, но Феона и без подписи понял, чья рука незримо стояла за небольшим листком, написанным мелким женским почерком. Теперь в предложенной ему головоломке многое, ранее непонятное, стало складываться в единое целое.

Монах еще раз осмотрелся вокруг, соображая, что могло ускользнуть от его взгляда. Никаких новых мыслей не возникло, значит, пора было уходить. Проходя мимо аналоя, монах скорее из простого любопытства, нежели по промыслу Божьему взял в руки псалтырь и раскрыл на первой попавшейся странице. Это был 68 псалом Давида. «За тех, кто переменится». Псалом оказался заложен небольшим синодиком^[72], бегло пробежав который, Феона замер как вкопанный. Это был странный синодик, где в графе «За здравие» не было ни одного имени, зато в графе «За упокой» их было сразу восемь. Все имена были женские. Первые три из них, в той же последовательности, не давали покоя его памяти вот уже четырнадцать лет. Акулина, Серафима и Ольга. Первые три из восьми!

Лета 7115-го. Июня в 10 день^[73] главный судья Старого Земского двора Григорий Федорович Образцов ни свет ни заря уже сидел в приказной избе за большим дубовым столом, накрытым плотным зеленым сукном, и с тревогой на лице перебирал воеводские отписки и донесения с мест. Беспокойство его было обоснованным. Смутное время наступило. Раздор, мятеж и крамола разрывали на части недавно еще крепкое тело державы русской, оставленной пресекшимся родом Даниловичей^[74] если не в благоденствии, то в добром здравии.

Но так только казалось. Два года прошло, как москвичи с восторгом встречали названного Димитрия^[75], венчав его на царство, а год спустя прирезали заодно со всеми приехавшими с ним поляками. Но смута от того не утихла. Взамен одного убитого самозванца появились десятки новых. Города и целые уезды отказывались подчиняться центральным властям, переходя на сторону проходимцев, имевших наглость и силу объявлять себя наследниками престола или их военными представителями.

Налоги и подати собирались туго. Держава несла большие убытки, а кругом шла война, которая забирала и без того невеликие средства опустошенной казны. И как всегда во времена народного брожения, когда власть не могла обеспечить людям привычный уклад, города наполнились всякого рода лихими людьми, которым закон не писан. Образцов крепкой рукой еще держал порядок в Москве, но каждый день количество пьяных драк, грабежей, разбоев, воровства и распутства неуклонно увеличивалось. Решеточные приказчики^[76] докладывали о том, что разбойные ватаги, не сильно таясь, по ночам нападали на вооруженных сторожей и разбирали уличные рогатки. Что дальше, одному Богу было ведомо.

Смута нарастала. Новости не радовали. Из Старицы сообщили о смерти патриарха Иова, сильно болевшего последние два года. Осведомитель из Варшавы писал, что королевские войска разбили мятежных шляхтичей-рокошан в битве под Гузувом, в конце послания добавив насмешливо, что бой закончился скорее поркой, чем избиением! Из этого, однако, следовало, что с окончанием «рокоши»^[77] в Речи Посполитой высвобождались тысячи вооруженных голошмыг, всегда готовых рискнуть жизнью ради грабежа и легкой наживы. Русская смута вселяла в них большие надежды. Словно в подтверждение этой мысли пришло известие от второго воеводы из Стародуба, где объявился новый претендент на русский престол, называвший себя «чудом спасшимся царем Дмитрием». К городу он подступил с отрядами казаков и польских шляхтичей. Воевода сообщил, что, по слухам, самозванец прибыл из Речи Посполитой, где до того сидел в тюрьме, а поддерживали его в стремлении захватить московский трон не только польские магнаты, но и многие русские бояре, недовольные Шуйским. У него уже и патриарх свой появился в лице ростовского митрополита Филарета Романова. Эта новость была весьма тревожная.