Книга Святой сатана, страница 46 – Анатолий Леонов

— Брат, не дай пропасть душе православной! Грех на тебе будет!

Маврикий резко обернулся на сиплый голос. За спиной стояла чудная особь мужеского рода в рваном монашеском подряснике, сквозь который проглядывала грязная сорочка, когда-то бывшая белоснежной. Страховитый монах был бос, имел косую сажень в плечах и свирепое лицо висельника с большой дороги. Но вовсе не это поразило Маврикия больше всего, а то, что забит он был в воровскую колодку и прикован цепью толщиной в палец к тяжеленной дубовой лавке, которую непринужденно держал на плече.

— Говорю, грех не похмелить собрата! – повторил он, сурово глядя в глаза открывшему рот от изумления Маврикию.

— Илейка, опять ты здесь? – подал голос из-за стойки бдительный целовальник, – в долг больше не получишь, так и знай!

— Не с тобой, мироед, говорю! – дерзко огрызнулся тот, легко перекинув скамью с левого на правое плечо.

— Гони его в шею, брат, – обратился целовальник к растерянному послушнику, – это Илейка, дьякон из Сретенской церкви. Известный пропойца. Отец Виктор его, как пса, на цепь посадит, а он проспится и опять сюда прется!

— Это все потому, что слабы душой человецы! Я же как муж сочувственный и сострадательный не могу отказать понуждающим меня к сопитию зелья бесовского, за что и несу свой крест безутешный!

— Как же так, – развел руками Маврикий, – вспомни брат, что говорит Иоанн Златоуст: «Не будь искушения, не было бы и венца; не будь подвигов, не было бы и наград; не будь борьбы, не было бы и почестей; не будь скорби, не было бы и утешения; не будь зимы, не было бы и лета».

Дьякон пылко тряхнул гривой нечесаных волос.

— Знаешь Златоуста? Тогда отвечу тебе другим его изречением: «Милосердие и сострадание – вот чем мы можем уподобиться Богу, а когда мы не имеем этого, то не имеем ничего».

Маврикий молча подвинул начитанному дьякону свою чарку. Илейка жадно схватил ее свободной ручищей и, не отрываясь, выпил одним залпом, после чего, грохнув об пол скамью, уселся на нее, благодушно рыгая и осеняя рот крестным знамением. Лицо его вмиг порозовело. Морщины разгладились, глаза подобрели до умильности и нежной осоловелости.

— Чего ищешь, брат? Не твое это место!

Маврикий осторожно огляделся.

— Скажи, не видел ли ты хромого плотника Яшку? Говорят, здесь он частый гость?

— Отчего же не видел, – ухмыльнулся быстро захмелевший Илейка, – я и сейчас его вижу. Вон он, у третьей кади от двери охмуряет какую-то деревенщину.

Маврикий бросил вороватый взгляд в указанную дьяконом сторону и сразу увидел невысокого плешивого толстяка в окружении трех казавшихся изрядно оробевшими крестьян, подобострастно взиравших на болтавшего без умолку хромого плотника.

— Послушай, брат, – заорал Илейка с пьяной откровенностью, – я тебя полюбил, и скажу честно, Яшка – дрянь человечишка. Одним словом – сволочь! Не водись с ним!

Дьякон схватил Маврикия за руку, притянул к себе и, обдав волной сурового перегара, спросил:

— Скажи, брат, а бывал ли ты в Москве?

— Нет, – растерялся послушник, брезгливо отстраняясь на безопасное расстояние.

— А я был! Служил пономарем в Николе Мокром^[47].

Илейка всхлипнул от жалости к себе и ударился в воспоминания.

— Вот времечко, не чета нынешнему! Был на Красной площади кабак для духовных особ. Под Царь-пушкой стоял. Назывался «Неугасимая свеча». Собирались в нем наши соборяне после вечерень, выпивали «горькую», пели «Пасху красную». Чистое благолепие!