Книга Тень Голема, страница 45 – Анатолий Леонов

— Это можно. Иван Данилович, огня!

Пока Степанов носился по крутой лестнице вверх и вниз, исполняя поручение начальства, Феона задумался о том, что ему было известно о новопреставленном думном дьяке? Оказалось, совсем немного. До восшествия на трон нынешнего государя отец Феона даже не знал о существовании такого человека. Петр Алексеевич Третьяков представлялся ему самым обычным представителем крапивного семени мелких чиновников, совершившим головокружительное продвижение по службе благодаря заурядному предательству.

Изменив законно избранному царю Василию и отъехав в стан Тушинского вора, он без лишних проволочек из «старого» приказного подьячего был пожалован самозванцем чином думного дьяка и возглавил Поместный приказ, имевший особо важное значение в условиях бушующей в стране гражданской войны. Какими причинами был обусловлен стремительный взлет еще достаточно молодого, тридцатилетнего московского дворянина без больших денег, связей и опыта государственных дел, оставалось только гадать. Но самым удивительным было то, что Третьяков, являясь, по сути, самым запятнанным среди всех думных дьяков, умудрился не только сохранить, но и упрочить свое положение при новой династии, став главой Посольского приказа. Это при том, что бывший тушинец, предавший хозяина, исхитрился дважды присягнуть польскому королевичу Владиславу и так же дважды ему изменить.

Около пяти лет назад, будучи главным судьей Приказа Большого прихода, отец Феона часто встречал при дворе этого грузного пучеглазого человека с большим телом и маленькой головой, на самом деле напоминающего редкую заморскую птицу, но до общения между ними дело так никогда и не дошло. Феона знал, что Третьяков открыто покровительствовал английской «Московской компании» ровно так же, как деятельно препятствовал торговле в России их основных конкурентов из голландских объединенных провинций. Понятно, что делал он это отнюдь не бескорыстно; впрочем, при дворе этим вряд ли кого можно было удивить. Ему также приходилось слышать от доверенных людей прямые обвинения думного дьяка в тайных контактах со шведами и срыве мирных переговоров с Польшей. Но все это осталось на уровне слухов и последствий не имело.

Попытка наскоком решить задачу простым прочтением пермских букв русским языком сразу потерпела неудачу. Феоне показалось, что он ухватил за хвост нечто важное в этой головоломке, но решение все время ускользало от него. Степанов принес четыре ослопные свечи и расставил их по краям стола.

— Ваня, – спросил у него Феона, – скажи, какими языками владел покойник?

От неожиданности Степанов едва не выронил свечу из рук.

— Не знаю, Григорий Федорович.

— Как начальник Посольского приказа, он, наверное, должен был знать иностранные языки?

— Наверно, должен… но мне об этом ничего не известно, – виновато промямлил Степанов.

Феона вопросительно посмотрел на Проестева, но тот в ответ только отрицательно покачал головой.

— Вспомнил! – радостно завопил Степанов, стукнув себя кулаком по лбу. – У нас в холодной сидит дьяк Посольского приказа Савва Романчуков. Он наверняка что-то знает. Позвать?

— Тащи сюда! – хором распорядились отец Феона с Проестевым, после чего с удивлением посмотрели друг на друга.

Многоопытный посольский дьяк был угрюм и мрачен, поскольку превыше всего ценил свое незапятнанное доброе имя и совершенно не понимал, за что вдруг оказался в застенке Земского приказа. Услышав вопрос Феоны, он скривил рот в подобии ухмылки и ворчливо проронил: