Книга Восхождение Морна. Том 5, страница 94 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Хотя нет, не совсем привычной. Я присмотрелся. На скулах у неё лежал лёгкий розоватый оттенок, слишком ровный для естественного румянца, и губы были чуть ярче обычного.

Это что, румяна и помада? Или ещё какая-нибудь местная алхимическая мазь, в которых я разбирался примерно так же, как Сизый в хороших манерах? Понятия не имею. Но сам факт я всё же отметил, потому что девушка, которая три года старалась быть невидимой, а теперь начала следить за тем, как выглядит — это маленький, почти незаметный шаг наружу из той норы, в которой она пряталась.

— Маша, начинаешь с Потапычем. Как вчера: он давит, ты держишь.

Она кивнула, и в этом кивке было облегчение, потому что Потапыч — это привычно, безопасно, это её территория. Медведь поднялся, подошёл к хозяйке и аккуратно положил ей переднюю лапу на плечо. Аккуратно — по медвежьим меркам, потому что Машу всё равно чуть повело в сторону от веса, но она упёрлась ногами, выдохнула и приняла давление, привычно, без паники, как принимают что-то знакомое и нестрашное.

Потапыч надавил чуть сильнее, передавая через лапу короткие импульсы, один за другим, ровно и мерно, как удары метронома. Маша принимала. Щёки порозовели, на лбу выступила испарина, но дыхание оставалось ровным, а глаза — спокойными. Страх по дару плавал где-то на двадцати процентах, что для Маши было практически состоянием дзен.

И вот именно это меня совершенно не устраивало.

Потапыч был идеальным партнёром для разминки и абсолютно бесполезным партнёром для роста, потому что Маша доверяла ему настолько, что перестала бояться. Медведь не причинит ей вреда, она понимала это каждой клеточкой своего тела, и поэтому упражнение превратилось в ритуал, который только выглядел как тренировка, но ничего при этом не тренировал. Щит, который не боится ударов, потому что знает, что удары ненастоящие — это не щит, а декорация.

Поэтому я дал ей десять минут на разминку, после чего принял решение, которое было правильным с точки зрения тренерского опыта и откровенно жестоким с точки зрения всего остального.

— Достаточно. Потапыч, заканчивай.

Медведь послушно убрал лапу. Маша выдохнула, вытерла лоб рукавом и посмотрела на меня, ожидая следующего упражнения.

— Потапыч, отойди к Грише, пожалуйста.

Маша замерла. Потапыч тоже. Медведь посмотрел на меня, потом на хозяйку, потом снова на меня, и в его маленьких глазках, утонувших в складках бурой шерсти, читалось примерно следующее: «Я тебя понял, двуногий, но мне это не нравится, и я хочу, чтобы ты об этом знал».

Однако он всё равно послушался, развернулся и потопал к Грише, который при виде приближающейся туши невольно сделал полшага назад. Потапыч улёгся рядом с ним, положил морду на лапы и уставился на Машу, не мигая, всем своим видом давая понять, что он здесь, он рядом, и если что-то пойдёт не так, он нахлобучит любого, кто сделает больно его хозяйке.

Маша стояла передо мной и смотрела на свои ноги так, будто надеялась провалиться сквозь землю. Без Потапыча рядом она словно уменьшилась на два размера, и руки, которые обычно лежали на медвежьей шерсти, теперь сжимались в кулаки вдоль тела, не находя себе места.

— Павел, подойди сюда.

Он подошёл, по пути нервно вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Сейчас вы будете работать вместе. Павел, ты бьёшь. Маша, ты принимаешь удары и терпишь.