Книга Восхождение Морна. Том 3, страница 99 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

А под ножом белела записка.

Я вытащил бумагу из-под лезвия. Она была смята, залита чем-то липким и воняла дешёвым вином. Развернул.

Буквы крупные, злые, вдавленные в бумагу так, что она едва не порвалась. Писали с таким нажимом, будто хотели продавить не только бумагу, но и стол под ней:

«ВЕЧЕРОМ ТЫ ЗА ВСЁ ОТВЕТИШЬ, МОРН!»

Мда… а я-то подумал, что сюрпризы на сегодня закончились…

Я перечитал записку ещё раз.

«ВЕЧЕРОМ ТЫ ЗА ВСЁ ОТВЕТИШЬ, МОРН!»

Почерк корявый, злой, буквы продавлены так глубоко, что бумага едва не порвалась. Кто-то очень хотел, чтобы я проникся.

Я провёл пальцем по рукояти ножа и скользнул по нему даром.

Сталь северная, закалка мастерская. Рукоять — кость морского зверя, инкрустация серебряная. Рыночная стоимость: сорок семь золотых. Улучшений и зачарований нет, как и информации о предыдущем владельце.

Жаль. Было бы удобно сразу узнать, кого благодарить. Хотя какая разница — оставлять дорогой нож в качестве угрозы всё равно что швырять золотые монеты в нищих. Эффектно, но глупо. Нож-то теперь мой. Спасибо, идиот, мне такая штуковина точно пригодится.

Я повернулся к Кривому. Тот всё так же сидел в своём кресле и страдал над стаканом с мутной жидкостью. Рожа помятая, глаза красные, щетина торчит клочьями. Местный криминальный авторитет сейчас больше напоминал бродягу после недельного запоя, чем человека, которого боится полгорода.

— Ну и что скажешь, побратим? Кому я успел так насолить за одну ночь, что он разбрасывается ножами за пятьдесят золотых?

Кривой потёр лоб и поморщился.

— Щербатый… может быть, — выдавил он. — Похоже на его манеру. Любит вот это всё — дорогие ножи, угрозы на бумажке, театральщину. Думает, что производит впечатление.

— А производит?

— На идиотов — да.

Он отхлебнул из стакана и скривился. Судя по цвету жидкости, там могла быть и вода, и кислота, и моча единорога, но гадать я бы не стал.

— Слушай, братан, я тебе честно скажу, — Кривой помассировал виски. — Была какая-то драка ночью. Это помню. Кажется, с его людьми, но могу путать. В башке такой туман, будто там кто-то костёр развёл и забыл потушить.

— То есть я умудрился нажить врага, и никто не помнит, за что именно?

— Получается, что так. — Он покосился на меня. — А тебя это удивляет?

— Да нет, это как раз в моём стиле. Только обычно я хотя бы помню, кому именно бил морду. Теряю хватку.

Кривой хмыкнул. Может, это было уважение, а может, просто икота. С похмелья поди разбери.

— Есть что-нибудь ещё, о чём мне стоит знать? — я оглядел комнату. Коза меланхолично жевала очередное полотенце. Медведь храпел. Беспалый всё ещё обнимал статую и что-то ей нашёптывал. — Может, я вчера ещё кого-то оскорбил? Вызвал на дуэль? Пообещал жениться? Усыновил этого медведя?

— Насчёт жениться не слышал. — Кривой покосился на медведя и нахмурился, явно пытаясь вспомнить, откуда взялась эта туша. — А вот насчёт остального… Марек твой должен знать больше. Он пил меньше всех и ворчал что-то про воинскую честь. Такие обычно всё запоминают, даже когда не хотят.

За спиной раздались шаги.

Я обернулся. Серафима шла к двери, старательно огибая обломки мебели и делая вид, что меня тут нет. Треть её эмоций составляло чистое смятение, ещё четверть — страх пополам со стыдом. Злость и желание делили остаток примерно поровну.