Книга Говорящие кости, страница 600 – Кен Лю

— Вы рассуждаете как Кутанрово и Тенрьо, – заметил Кого.

Джиа показалось, что ее наотмашь ударили по лицу. Она лишилась дара речи: челюсть двигалась, но слова не шли.

— Как можно одним лишь росчерком пера упразднить целый народ? – спросил Кого. – Да, народ дара состоит из выдающихся личностей вроде Гин Мадзоти и Луана Цзиаджи, Тиму и Тэры, героев, выложивших зубы на доску, пошедших на все ради счастья людей. Но он состоит также и из мерзких типов вроде Виры Пина и Ноды Ми, убийц и трусов, жирующих за счет своих жертв. То же самое и среди льуку. На каждую жестокую Кутанрово Агу найдется Офлуро, обучавший гаринафинов для защиты Трона Одуванчика, на каждого безжалостного Тенрьо Роатана есть Воку Фирна, не пощадивший себя, чтобы спасти нескольких туземных ученых. Фара ставит милосердие выше правосудия. Воля императрицы Шидзоны и ее нового Тайного совета гласит, что вы обязаны отдать льуку противоядие против жажды тольусы. Она хочет, чтобы ее племянник Тодьу стал последней жертвой этой страшной хвори, а не одной из множества первых.

Джиа зажмурила глаза. Перед ее мысленным взором маячило истерзанное болезнью тело Тодьу. Поскольку она никогда не видела внука, то естественным образом заменила его лицо лицом Тиму, когда тот был мальчишкой. Ее плоть и кровь, сын ее сына, был убит ее собственной рукой, а она отказалась даже повидаться с ним до того, как мальчик пересек Реку-по-которой-ничто-не-плавает.

Лицо Джиа исказилось. Не важно, как сильно старалась она отрешиться от человеческих чувств, она была всего лишь смертной женщиной.

— Мне пришлось взобраться достаточно высоко, чтобы увидеть картину целиком; расширить сердце, чтобы вместить судьбы миллионов; ожесточить душу, дабы сжимать острые грани Милости Королей, – проговорила Джиа, и из глаз у нее брызнули слезы. – Но, поднимаясь наверх, я замечала, что постепенно превращаюсь из одуванчика в корабельную сосну, из креветки – в крубена, из воробья – в сокола-мингена. Мне не под силу больше рассматривать жизни людей как отдельных личностей, будь то дара или льуку. Они стали строчками в гроссбухе, цифрами в оценке военной силы, безымянными камнями на доске кюпа, чей удел зависит от того, за кого они играют – за белых или за черных. Ах, Тиму, сын мой, как же я подвела тебя!

Кого Йелу сидел в сочувственном молчании. Его глаза тоже увлажнились.

Наконец, когда рыдания Джиа стихли, он заговорил снова:

— Имея в качестве оружия только растение, вы одержали над льуку сокрушительную победу, способную встать в один ряд с величайшими кампаниями Гин Мадзоти. Имея в качестве наставника только опыт, вы сконструировали способную к принятию коллективных решений саморегулирующуюся, самоуправляющуюся и самообучающуюся государственную машину, не уступающую любому изобретению Луана Цзиаджи. В этом мире, полном воистину страшных путей, вы нашли тропу, позволяющую претерпеть минимум страданий. Вы сберегли душу Дара среди ужасов всеобщей войны.

Но его слова не утешили Джиа.

— Я не могу спать, мой верный друг, – посетовала она. – Не могу смежить веки без того, чтобы не увидеть лица всех тех, кому причинила зло.

— Знаю, дорогая подруга, – ответил Кого. – Мы с вами оба стары и оба страдаем от мук совести. Для нас пришло время отойти в сторону и уступить дорогу молодому поколению.