Книга Говорящие кости, страница 420 – Кен Лю

Тасэ-Теки заметил, что упомянутые последовательности схожи с аккордами, состоящими из основных нот, и эта музыкальная метафора вдохновила его на то, чтобы использовать обычную девятиструнную цитру в новом качестве. Струны цитры, прикрепленные шелковыми шнурами к механической «руке», перекладывали ноты на движения писца: сильный рывок первой струны порождал резкий рубящий удар; если же отвести струны до середины, то удар получался вполсилы; тренькнув восьмой струной, можно было повернуть нож вправо, а девятой – влево. Расположив пальцы нужным образом на первой, восьмой и девятой струнах и взяв аккорд, музыкант-писец получал последовательность в форме «коробки», придавая рождающейся в результате восковой логограмме форму идеального куба.

Пока настоятель с открытым от изумления ртом наблюдал за действиями Тасэ-Теки, тот исполнил на цитре мелодию припева популярной среди прядильщиц шелка и ткачих песенки:

Коконы бери, трепли и кипяти, А потом пряди, колесо крути! Крути же колесо, сестра, скорей крути!

Стрекоча, клацая, стоная и поскрипывая, «рука» с ножом танцевала в воздухе, формируя на свитке идеальную логограмму «шелк», написанную ливневым шрифтом.

Настоятель осторожно подошел ближе. Даже не будучи человеком ученым, Сломанный Топор видел, что линии получаются гладкие и безупречные, с грациозными волнистыми краями, и нет никаких рубцов и царапин, какие даже самые лучше писцы оставляют иногда на логограмме.

— Сомневаюсь, что кто-то мог писать ливневым шрифтом с таким совершенством, даже сам Юшин Пидаджи, – заявил Тасэ-Теки не без гордости.

Он намеренно избегал слова «красота». Бытовало поверье, что великий каллиграф вкладывает в нож свой дух, поэтому часть его души заключена в воске. Посему выдающиеся образчики каллиграфии ценились не только за соответствие эстетическим стандартам, но и за несовершенство и видимые «изъяны». Полученная благодаря машине логограмма казалась воистину совершенной, но именно в силу этого своего совершенства, выходящего за рамки человеческого понимания, выглядела какой-то неестественной.

Тасэ-Теки положил руку на сердце, поверх шкатулки.

«Эти механические логограммы, такие ровные, аккуратные и без помарок, лучше любых, какие мне под силу начертать собственноручно. Но только твой почерк, Фара, можно назвать действительно прекрасным».

— Музыка всегда сочетается с тем, что ты пишешь? – поинтересовался настоятель, когда несколько оправился от потрясения.

— К сожалению, нет, – ответил Тасэ-Теки, стряхнув задумчивость. – Это всего лишь маленькая шутка, которую я приготовил для демонстрации своего изобретения. «Мелодия», которую необходимо проигрывать для написания большинства логограмм, совсем не музыкальна; по крайней мере, если придерживаться стандартного порядка создания черт. Но если задаться целью переложить черты на ноты, то почти все логограммы возможно превратить в нечто благозвучное для уха.

— Благозвучное для уха?! Но вообще-то, письмо подразумевает собой молчаливую деятельность…

— Увы, процесс сей такой скучный, что я придумал способ немного развлечься.

(Тут следует заметить, что Сломанный Топор, не являясь урожденным дара, не понимал, что только тот, кто не был погружен в логограммы с момента вступления в сознательный возраст, способен относиться к стандартному порядку написания черт с таким пренебрежением. Это было все равно как произносить в произвольной последовательности звуки в слоге или читать буквы зиндари в квадратике-слове, начиная с последней и двигаясь к первой: новаторски, необычно, интересно, но… Так развлекаются дети, не более того. Вряд ли кто-то продолжает делать это, повзрослев. Пишущая машина, такая же уникальная, как Тасэ-Теки, впитала в себя дух своего изобретателя.)