Книга Близнецы. Том 1, страница 205 – Дарья Чернышова

«Угол неправильный. Нужно больше практики».

Его окружила стена грохота и пыли. Алеш поднял руки и громко представился личным лекарем владыки Тильбе.

«Теперь отведите меня к своей госпоже».

Великан на крылатой лошади внимательно пригляделся к нему, усмехнулся и достал из-за пояса пустой мешок.

Модвин сдался на третий день.

Сикфара всегда в конце концов своего добивалась – хотя он далеко не всегда мог понять, каким образом. Ей – именно ей, очевидно, потому что другим просто не было до этого дела – удавалось подстроить так, чтобы Настас Хорева не попадался Модвину на глаза. Вместо него на глаза все время попадались ее вещи: «оброненные» драгоценности, «забытые» книги, «потерянные» элементы одежды. Откровенно говоря, она завалила его комнату своими платками и шарфиками. Модвин каждый раз вздрагивал, обнаружив под подушкой очередной «подарок», и под разными лживыми предлогами три дня не пускал к себе прислугу. О том, как за запертую дверь попадала Сикфара, он предпочитал не думать.

В то утро он возвращался к себе после завтрака с твердым намерением собрать все непрошеные подарки в узел и подкинуть как-нибудь той чернявой батрачке, которая везде ходила за младшей госпожой. По лестнице спускался Баво, навещавший, по всей вероятности, бедного пушкаря.

— Господин Модвин, – поприветствовал лекарь и поклонился, стоя при этом на несколько ступенек выше. – Как вы себя чувствуете?

Модвин не сразу нашелся, что ответить. Он чувствовал, как перевариваются в животе яйца с зеленью, чувствовал дующий по ногам сквозняк, чувствовал досаду.

— Вроде бы как обычно. А что?

Баво мотнул головой и пошлепал к подножию башни. Модвин вздохнул. Дюжина ступенек до комнаты. Совсем чуть-чуть.

Открыв дверь, он почувствовал, как вместе со спертым воздухом вытекает через щель решимость. Решимость издевательски свистнула на прощание, когда Сикфара, скромно сцепив в замок руки, встала с пестреющей тканями кровати и сказала:

— Я давно жду тебя. Давай поговорим.

Модвин выскреб со дна желудка ошметки злости, нахмурил брови и ответил:

— Нам не о чем говорить.

— Как же не о чем? Я вот заметила, что ты остриг волосы. Тебе так намного лучше. Приедешь в столицу – вернешь военную моду.

Сикфара делала шажок навстречу с каждой новой фразой и незаметно подкралась к Модвину вплотную. Она погладила его стриженный затылок кончиками пальцев, потерлась носом о щеку, коснулась губами губ.

Модвин схватил ее за руки и затараторил:

— Фара, мы не должны…

— Что не должны? – шепнула она, обжигая дыханием его лицо. – Любить друг друга? Попробуй запретить себе. Я не могу и не стану. Ты – мое сердце, Модвин. Ты же знаешь, я говорю порой лишнее, но никогда тебе не лгу.

Сикфара потянула его за собой вглубь комнаты, толкнула на кровать и села к нему на колени. Он забеспокоился, а потом, когда она сняла с него ремень, вконец растерялся.

— Но ты сказала, что нам нельзя…

— Страсть изобретательна. Я покажу. Просто лежи и ни о чем не думай.

Модвин и не смог бы, пусть даже от этого зависела бы чья-то жизнь.

Потом он прилип к изголовью мокрой от пота спиной и рылся пальцами у щебечущей Сикфары в волосах. Она делала вид, что ей щекотно, но не поднимала головы с его колен. Модвин не мог слова вставить – столько всего случилось за эти дни, что Сикфара болтала без умолку, заваливая его подробностями: то-то мы ели на ужин, который ты пропустил, такие-то песни пели, там-то решили повесить портрет Ирмы Хоревы. Младшая госпожа суетилась даже больше Ютты – совсем пропавшей, кстати, у Модвина из виду, – и он спросил: