Книга Близнецы. Том 1, страница 125 – Дарья Чернышова

— Запрыгивай. Неча грязь месить.

Алеш думал недолго.

— Спасибо.

Возница достал из-за пазухи мешочек и показал содержимое: сушеная клюква, старое народное средство от тяги к выпивке.

— Угостишься? Видок у тебя такой, как будто не помешает.

«И правда. Когда я в последний раз брился?»

— Давай.

— Ты кто будешь?

— Лекарь.

— Хорошее дело. Женат?

— Вдовец, – сказал Алеш.

— А. – Возница закивал. – Тогда понятно. Бери еще.

Прокоп оказался вторым мельником из Малой Митлицы, которого старший брат послал по делам в Заречную. Он выложил Алешу всю свою полную сельских приключений биографию, перемежая истории из жизни очевидными байками в духе «один мой знакомый». Прокоп говорил без умолку и охотно отвечал на вопросы, хотя сам не задал больше ни одного. У него были свои потери – родители, младшие братья и сестры, друзья и соседи. Холод, болезни и старость. Привычное дело. Ничего необычного. Живешь от одной чужой смерти до следующей – так и проходит за годом год.

— У нас в деревне был тоже лекарь, – к слову рассказал Прокоп. – Он, правда, чаще скотину целил, чем людей, но и я к нему, бывало, хаживал. Вот как-то заглядываю – палец себе где-то выкрутил, что ли, не помню, – а он сидит и во весь голос хохочет. Янка мелкая, говорит, приходит и плачет: «Дядька, из меня кишок лезет». А он ей: «Врешь, Янка, это не кишок, а глиста». И рукой, как ниточку, взял да выдернул.

Алеш поморщился одновременно от клюквенной кислоты и горечи сожаления о чести профессии.

«Бедная девочка. Может, мне поселиться на время в деревне? Уберегу кого-нибудь от душевной травмы».

— Надеюсь, он потом велел ей заварить полынь.

— А что, помогает?

— Да. Еще щавель и тыквенные семена. Но полынь лучше. Быстрее действует.

— Будем знать.

— Здесь я, пожалуй, слезу. Мне вон в ту сторону.

— Ладно. Ты не кручинься, лекарь. Время все вылечит.

«Не в моем случае. Но я рад, что тебе помогло».

— Бывай, Прокоп.

— Бывай.

Гнедая лошаденка моргнула на прощание большим незамутненным глазом.

Кирта в отсутствие Алеша не только не вымерла, но, можно сказать, чувствовала себя хорошо. У него под дверью не нашлось ни одной записки, никто не носился по коридорам, выкрикивая без конца его имя. Кашпар Корсах поправился. Для него все кончилось удачно. Для Алеша все только началось.

Он это понял, когда, весь чистый и выбритый, сел за рабочий стол и почувствовал, что ничего не хочет делать. Писать, читать, разделять и смешивать, считать и думать – все вызывало одинаково решительное отторжение. Прежде он любил поздним вечером погрузиться во что-нибудь творческое, будь то сочинительство или пополнение запасов лекарств. Потом его ждала Арника. Или сладкая истома при мысли о том, что она ждет его завтра. Или воспоминание, как они случайно встретились в коридоре, или о каком-нибудь из недавних пиров, где Алеш видел, как ответственно его сыновья подходят к вопросу об аккуратности при приеме пищи. В них не было ни капли господской крови, но кто мог предположить такое, глядя на этих детей?

«Мне бы кричать об этом на каждом углу. Пришить на их рубашки таблички: „Батрацкий сын. Не трогать. Никому не опасен“. Чтобы все они – Иголки, и Ортрун Фретка, и хаггедское царское семейство, и Отто, и Корсахи, и остальные – знали, что мои дети не играют в политику».