Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 99 – Марина Андреева

Гориус оторвал ладонь от дерева. Отошёл на шаг. Посмотрел на стойку, потом на меня. Его лицо, обветренное и грубое, не выражало ничего. Только в уголках глаз, в мелких морщинках, собралось странное выражение — не одобрение, а скорее удивление. Растворение гнева в фактах.

Гориус кивнул. Один раз. Коротко, резко, будто рубил что-то.

— Следующую, — буркнул он, и его голос был хриплым, но без прежней ярости. Просто констатация.

Гориус развернулся и пошёл обратно к своей мраморной глыбе. Не сел на ящик. Взял киянку и широкий резец. Приставил сталь к камню и ударил. Звук был чистым, звонким, без злобы. Методичным. Он вошёл в ритм. И этот ритм — удар киянки, скрип нашей пилы, мои тихие команды — постепенно слились в один общий гул работы. Война не закончилась. Она превратилась в совместную осаду одной и той же крепости — хаоса.

Когда последний луч солнца погас в пыльном окне, каркас стеллажей стоял ровными, тёмными рядами, как молчаливая армия в каменных казармах. Гориус отложил инструмент, вытер лицо грязным рукавом и, не глядя ни на кого, скрылся в низкой двери подсобки. Вернулся через минуту, неся глиняный кувшин, от которого валил холодный пар. Он протянул его старшему из братьев-плотников.

— Берите, — процедил сквозь зубы. — Не говорите потом, что Гориус людей сушой загонял. Домой пойдёте — шататься не будете.

Плотник, остолбенев, взял тяжёлый кувшин, кивнул, не зная, что сказать.

Потом Гориус повернулся ко мне. В его руке была жестяная кружка, простая, поцарапанная. Он поставил её с глухим стуком на ящик рядом со мной. Внутри плескалась тёмная жидкость, от неё поднималась струйка пара, пахнущая мятой и чем-то лесным — может, ивой.

— Вам, — он не смотрел на меня, уставившись куда-то в тень под верстаком. — Бабам чай. Чтобы... не трясло от холода. Тут сыро.

Гориус быстро отвернулся, поднёс кувшин ко рту сам и сделал несколько длинных, шумных глотков. Горло его работало крупными кадыками.

Я взяла кружку. Жесть была горячей, почти обжигающей. Я обхватила её двумя ладонями, давая теплу просочиться в окоченевшие пальцы. Сделала маленький глоток. Чай был крепким, горьковатым, с явной ноткой мятной прохлады и долгим, древесным послевкусием. Он прошёл внутрь горячей, жидкой уверенностью. Растопил тот самый ледяной ком, что сжимал грудную клетку с самого утра. Я не сказала «спасибо». Он бы не стал это слушать.

Мы стояли так в наступающих сумерках: Гориус, опершись на верстак и глядя в свою каменную глыбу, я — держа кружку и наблюдая, как пыль в последнем луче света танцует медленный, усталый танец.

Воздух больше не резал горло подозрением и гневом. Он был просто густым от пыли, пропахшим потом, деревом, мятой и общей, тяжёлой, но честной усталостью.

Никто не победил. Но мы перестали быть по разные стороны баррикады. Теперь мы были по разные стороны одного и того же верстака. И это было уже нечто.

Тёплая, липкая от пыли и пота тишина длилась недолго. Я как раз проверяла крепление первого кронштейна для лампы, прижимая ладонью холодный металл к камню, когда с улицы донёсся резкий звук — не скрип телеги, а чёткий удар копыт о булыжник и властный голос, требовавший посторожить экипаж.

Дверь в мастерскую распахнулась так резко, что ударилась о каменный косяк и отскочила с глухим стуком.