Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 102 – Марина Андреева

Я начала работать. Лёгкие, точные удары. Камень не раскалывался, а откалывался тонкими, аккуратными чешуйками. Звук был тихим, почти музыкальным — тик-тик-тик. Я не думала о форме. Руки помнили принцип: поддержать, но не затмить. Через десять минут из бесформенного обломка родилась низкая, чуть асимметричная подставка. Одна сторона была выше, с плавным изгибом, будто волна, накрывающая берег. Другая — чуть ниже и ровнее. В центре — небольшое углубление, повторяющее овальное основание птички. Я отшлифовала края самым мелким наждаком, который нашла в его же ящике, просто пальцами, без инструмента, пока камень не стал гладким, как отполированная речная галька.

Я встала. Подошла к старому верстаку. Смахнула с его поверхности весь хлам широким движением руки. Обломки со звоном посыпались в ящик внизу. Протёрла дерево рукавом. Оно было тёплым и шершавым. Поставила подставку из зелёного сланца прямо под луч света из нового, только что установленного бокового окна. Солнечный зайчик упал на тёмный камень, и прожилки заиграли, будто в глубине текла живая вода. Я взяла яшмовую птичку и поставила её в углубление. Она встала идеально. Зелёное в зелёном. Но разное — яркая, почти искусственная яшма и глухой, благородный сланец. Она больше не терялась. Она царила.

Я отошла. Стояла, глядя на свою работу. В горле пересохло. А если он разозлится? Если скажет, что я посмела трогать его вещи?

Шаги. Тяжёлые, медленные. Гориус подошёл. Остановился в полуметре. Молчал так долго, что я услышала, как в соседней мастерской кто-то забивает гвоздь.

Потом он протянул руку. Не к птичке. К подставке. Его пальцы, грубые и изрезанные, обошли плавные края, ощупали углубление. Он кивнул. Один раз. Без слов. Потом взял птичку. Не с подставки. Поднял её, посмотрел на свет, повертел. И так же медленно, осторожно поставил обратно. Теперь она стояла чуть иначе, под чуть другим углом, как будто готовилась взлететь. Он отошёл, сложил руки на груди.

— Уберу хлам отсюда окончательно, — сказал он, глядя не на меня, а на композицию. — Мешает.

Он развернулся и пошёл к выходу. У самой двери остановился, не оборачиваясь.

— Завтра придут стекольщики. Окна мыть и трещину заделывать. Будете здесь?

— Буду, — выдохнула я.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась за ним мягко, без привычного хлопка.

Я осталась одна в преображённой мастерской. Солнечный луч медленно полз по стене, освещая новые стеллажи, чистые окна, тёмную подставку из сланца и зелёную птичку, которая наконец-то обрела свой свет и своё место. Это был не просто предмет. Это был мост. Построенный не из слов, а из понимания. Из зелёного камня и тишины. Я потянулась, почувствовала, как ноет спина, как горят мышцы на руках. Но внутри было тихо и светло. Как в этой мастерской. Первый камень огромной стены недоверия был не сломан. Он был аккуратно, с любовью, перемещён. И на его месте теперь росло что-то новое. Хрупкое. Но настоящее.

Утро вломилось в мастерскую сквозь чистые стёкла острыми лучами. Пыль кружилась в солнечных потоках. Я стояла у двери, сжимая в потных ладонях папку. Сердце стучало под горлом, сухо и часто.

Гориус уже был здесь. Он медленно обходил помещение. Шёл прямо. Его взгляд скользил по стеллажам. Он трогал полки, проверяя ладонью устойчивость. Потом подошёл к системе освещения. Щёлкнул выключателем. Холодный белый свет ударил вниз, выхватывая поверхность верстака до мельчайшей царапины. Гориус щурился, кивал. Переключил на тёплый свет. Его лицо в мягком сиянии стало задумчивым. Он подошёл к вытяжке, запустил её. Лёгкий гул заполнил пространство, но не раздражал — был ровным, фоновым. Он поднёс руку к решётке, почувствовал тягу воздуха. Кивнул снова.