Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 97 – Марина Андреева

— Ячейки, — произнёс он, и это было не вопросом, а проверкой на прочность. — Разные.

— Чтобы не рыться, — сказала я тихо, но чётко. Голос не дрогнул. — Увидел нужный — взял. Не нужен — не лежит под ногами.

Он кивнул, почти незаметно. Палец пополз дальше, к стрелкам рабочего треугольника. Проследил маршрут. Остановился на надписи «Убрать глыбу у порога».

— Её уберу, — буркнул он. — Сам. Сегодня же.

Палец переместился к лампам. Он коснулся надписи «холодный белый свет, без мерцания» и вдруг сжался в кулак. Потом разжался. Коснулся рисунка вытяжки.

— Дым уйдёт, — констатировал он.

— Пыль, — поправила я. — Чтобы не резало в горле. И чтобы видно было, что режешь, а не гадал в сумерках.

Он снова хмыкнул, но на этот раз звук был глубже, задумчивее. Его палец скользнул в самый угол листа. К тому маленькому квадратику. К кругу света вокруг него. Он замер. Дыхание его стало тише. Я видела, как напряглись мышцы его широкой спины под грубой рубахой.

— Это… — он начал и замолчал. Сглотнул. Его палец, грубый и изуродованный, дрогнул над изображением птички. — Это зачем?

Я вдохнула. Воздух пах пылью и его немым вопросом.

— Это ваша работа, — сказала я, глядя не на него, а на план. — Настоящая. Она заслуживает того, чтобы её было видно. Чтобы на неё падал свет. Не для гостей. Для вас. Чтобы, когда руки не поднимаются, посмотреть и вспомнить — вот, можешь.

Он отвёл руку. Отвернулся. Щёки под седой, жёсткой щетиной покрылись грубым румянцем. Он снова уставился на мраморную глыбу, но взгляд его был пустым, он ничего не видел.

Тишина растянулась. Я слышала, как за стеной каркает ворона. Как где-то далеко скрипит телега.

— Ладно, — выдохнул он наконец. Слово вырвалось сдавленно, будто его выпихивали наружу. — Делай. Только чтобы… чтобы полки не шатались. Чтобы этот свет, — он махнул рукой в сторону схемы, — не слепил, как солнце в глазах у пьяницы. И чтобы твоя вытяжка не гудела. У меня голова и так… — он не договорил, махнул рукой, отмахиваясь от собственной слабости.

— Без гула, — подтвердила я. — Тихая. И быстро.

Он кивнул, развернулся и сделал несколько шагов к мрамору, будто возвращаясь к единственному знакомому якорю.

— Быстро, — пробурчал он в камень. — У меня заказ. Надгробие для старого графа Кельвина. Через месяц. Хочу видеть, что режу. А не мутиться в этой… мгле.

«Хочу видеть, что режу». Это была не просьба. Это был приказ самому себе. И высшая форма доверия. Углы моих губ дрогнули, но я не позволила себе улыбнуться. Кивнула, хотя он уже не видел.

— Увидите, — сказала я в его спину.

Я свернула план. Угольные лягушки были тёплыми в кармане. На обратном пути, переступая через порог, я наступила на край той самой глыбы. Не специально. Она лежала как преграда. Камень под ногой с глухим, негромким скрежетом сдвинулся на пару сантиметров. В глубине мастерской, из-за спины каменотёса, донёсся новый звук. Не хмык. Что-то вроде короткого, одобрительного «гхм». И следом, уже тише, почти неслышно:

— И эту чёртову глыбу убери сегодня. Надоела.

Я вышла на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, но внутри было тепло. Не от победы. От… понимания. Мы нашли общий язык. Язык ячеек, люменов и тишины. И, кажется, это был самый прочный и честный договор из всех, что мне доводилось заключать. С ним, с этим каменным великаном, можно было строить. Не гармонию. Фундамент.