Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 46 – Марина Андреева

Огляделась. На верстаке лежали мои спицы — те самые, стальные. Рядом моток недоделанной шерсти. На сундуке, свернувшись в клубок, храпел Пыльник. Его бока поднимались и опускались ровно. В углу валялся его «арсенал» — обгрызанная шишка, клочок мешковины, примятый клубок, с которым он играл по ночам. Ничего моего. Всё временное. Всё чужое, ставшее своим по праву оккупации.

Но оккупация кончилась.

Я собрала монеты обратно в кошелёк. Кожа была прочной, потёртой. Натянула шнурок. Звякнула.

Спускаясь в кухню, я застала Горма за подсчётом дневной выручки. Он сидел за стойкой, его толстые пальцы перебирали медяки, откладывая их в разные кучки с хмурым сосредоточением. Пахло от него луком, потом и усталостью.

Я постояла секунду, давая ему закончить.

— Ухожу, — сказала я, когда он поднял на меня взгляд. — Снимаю комнату в Переулке Ткацкого Челнока.

Горм крякнул. Его маленькие глазки, запрятанные в складки жира, сузились. Он откинулся на спинку табурета, который жалобно затрещал под его весом.

— Жаль, — буркнул он. Голос был хриплым, как всегда. — Теперь, выходит, самому углы вымерять.

Это была высшая форма похвалы. Грубая, как он сам, и от этого настоящая.

Он потянулся под стойку, что-то пошарил. Вытащил старый, замызганный мешок. Сунул в него два предмета — тот самый табурет, на котором я сидела в своей комнате, и небольшой складной столик с шатающейся ножкой.

— Бери, — бросил он, отталкивая мешок в мою сторону. — Пока свои не купишь. Отработаешь, если разоришься.

Я взяла мешок. Дерево стуканулось внутри. Простое, грубое, никому не нужное. Как и его дар. Бесценное.

Переулок Ткацкого Челнока встретил меня запахом речной сырости, свежей побелки на соседнем доме и острой, сладковатой пылью от стружки, что ветер гнал из открытых дверей мастерской бондаря. Дом номер семь стоял, слегка покосившись набок, будто устав от собственного веса. Штукатурка осыпалась возле фундамента. Но окна на втором этаже были целыми и огромными.

Ключ повернулся в замочной скважине с протяжным, ржавым скрипом, который отдался в костяшках пальцев. Я толкнула дверь.

Пустота. Гулкий звук шагов по голым, некрашеным доскам. Пыль, взметнувшаяся из-под ног серым облаком, заставила чихнуть. Свет. Его было так много. Огромное окно в главной комнате ловило последние косые лучи осеннего солнца и заливало всё пространство густым, почти осязаемым, мёдовым светом. В этом свете кружились миллионы пылинок — не архивная, мёртвая пыль, а живая, полная будущего.

Я опустила мешок. Расстегнула его. Вынула табурет Горма, поставил его посреди комнаты. Он стоял там, кривой, жалкий и бесконечно родной.

Потом открыла корзинку, в которой сидел Пыльник. Он высунул морду, уши-локаторы дрогнули, уловив новые звуки, новые запахи. Вылез. Обнюхал порог. Потом пустился в обход. Медленно, тщательно. Нюхал каждый угол, каждую щель в полу, каждый выщербленный кирпич в камине (камин был, он был закопчённый, но был!). Его нос работал без остановки, уши поворачивались, как антенны.

Он обошёл всё. Потом запрыгнул на широкий подоконник в луче света, развернулся на месте три раза, утопая лапами в пыли, и улёгся. Вытянулся. Закрыл глаза. Из его груди вырвалось долгое, блаженное урчание, которое наполнило пустое помещение, сделало его объёмным, обжитым, своим.