Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 43 – Марина Андреева

Флора обернулась ко мне. В её глазах не было каприза. Было изумление. И что-то ещё — лёгкость. Как будто с неё сняли тяжёлый, невидимый плащ.

— Лиззи! — крикнула она, не отрывая от меня взгляда. — Беги, позови мадам Леонору! И леди Клэр! Немедленно! Пусть видят!

И пока служанка бежала, Флора не переставала меня рассматривать. Как будто видела впервые.

— Как вы это сделали? — спросила она тихо. — Здесь всё то же. Та же мебель. Те же стены. Но всё… иначе.

— Я просто высвободила свет, — сказала я наконец. Мой голос прозвучал хрипло. — И убрала всё, что ему мешало.

Через полчаса комната наполнилась шумом, шелестом шёлков, густым облаком разных духов. Дамы щебетали, трогали ткани, примеряли кресло на себя. Старшая, мадам Леонора, с умными птичьими глазами, взяла меня за локоть.

— Дитя моё, вы должны ко мне заглянуть. У меня в гостиной — трагедия. Полная трагедия. Вы можете с трагедией справиться?

Я кивала, улыбалась, брала визитные карточки, ловя обрывки фраз: «…невероятный вкус…», «…совсем недорого, учитывая…», «…настоящая находка…»

Когда последняя гостья ушла, Флора сунула в руку кошелёк. Тяжёлый, тугой.

— Сверху, — сказала она коротко. — За пионы. И за то, что вы не стали со мной спорить про розовый бархат.

Дверь захлопнулась за спиной. Уличный воздух ударил в лицо — запах конского навоза, дыма из печей, чужой речи. Кошелёк впился в ладонь холодным металлическим бруском. В ушах ещё звенели восторженные голоса, на сетчатке отпечатались оценивающие взгляды. Они щекотали кожу под одеждой, как мурашки. То ли от холода, то ли от страха.

В кармане куртки оказалась забытая пуговица. Пальцы нашли её, перебирая гладкую пластмассу. Один десяток визиток. Два. Три. Каждая — тихий зов, новый обрывок чужой жизни, который теперь тянулся сюда, в этот переулок, ко мне.

Пальцы сжали пуговицу до боли. Шаг ускорился сам, застучал по булыжникам. В висках заколотило в такт: что дальше? что дальше? что дальше?

Спина прямая. Голова поднята. А в груди — пустота и звон, будто после долгого падения. Не падения. Взлёта. От которого тошнит.

Фонтан на новой площади плевался не водой, а радугой. Синие, лиловые, ядовито-зелёные струи били вверх с магическим шипением и пахли, как грозовой разряд после грозы — чистотой, в которой нет жизни. Я морщила нос, когда лёгкий удар в спину заставил вздрогнуть.

— Попала в точку, ясновидящая!

Запах ударил раньше, чем я обернулась — дорогие масла для бороды, сладковатый дымок дорогого табака и под всем этим, как база, — амбиции. Калеб стоял, загородив собой пол-фонтана, в новом камзоле цвета лесной тени. Серебряные застёжки ловили цветные вспышки и бросали их мне в глаза.

— Говорила же, у тебя глаз-алмаз, — он улыбнулся так, будто делился со мной великой тайной. — Теперь весь город только и шепчется: «Чудо в доме Флоры». У неё муж с прошлой недели домой стал приходить на полчаса раньше — любоваться, говорят, новым будуаром. Ты не ремеслом занимаешься, дорогая. Ты мир меняешь к лучшему. По одной комнате за раз.

Он взял меня под локоть — не как владелец, а как заговорщик. Повёл не на рынок, а к высокой дубовой двери. Над ней висела новая, резная вывеска: «Диковинки Вандера. Изысканные товары». Буквы были инкрустированы перламутром, что при дневном свете отдавало дешёвой магией, но в полумраке смотрелось богато.