Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 26 – Марина Андреева

Мой обман. Мой щит. Моя единственная ниточка.

Регистратор медленно кивнул. Закрыл книгу. Звук приглушенный, будто придавил что-то тяжелое.

— Может быть, — повторил он. И в голосе впервые проскользнуло не сухое следование правилам, а что-то иное. Предвкушение сложной головоломки. — Информация требует проверки.

Он встал. Беззвучно. Не сдвинув с места ни стул, ни стол. Аккуратно взял фолиант. Взвешивающе посмотрел на меня еще мгновение. Кивнул каким-то своим мыслям.

— Продолжайте работу.

Развернулся и ушел. Шаги быстро растворились в каменных лабиринтах.

Спина прилипла к полкам. Тряпка все еще зажата в кулаке. Вода капает на ботинок. Методично. Кап… Кап… Кап… Как отсчет времени.

Он не поверил. Но заинтересовался. И теперь у меня есть «род». Забытый. Сгоревшие владения. С «занятным» ремеслом. Это не спасение. Это своеобразная ловушка. Но в ней есть щель. И ключ, кажется, у него.

Глубокий вдох. Воздух тот же — пыль, плесень, тлен. Но теперь в нем висит новый привкус. Острый, металлический, как от лезвия. Привкус риска.

Тряпка шлепнулась в ведро. Рука потянулась к следующей книге. «Гармонизация пространств». Туманная формулировка.

Пальцы сами выровняли покосившийся корешок. Аккуратно. Не сдвигая с места.

Занятная почва.

Камень пола под ногами был холодным и гладким, не как шершавые плиты архива. Я стояла на пороге, не решаясь шагнуть на ковер. Он был темно-синим, с вытканными серебряными ключами — символом Гильдии. От него пахло овечьей шерстью и лавандой. В ноздри ударил резкий запах чернил — не тех, выцветших, а свежих, едких. И под ним — запах самого Эрвина: чистая шерсть, мыло с хвойной горьковатой ноткой и холодный металл.

Он стоял у стола, спиной ко мне. Его пальцы лежали на развернутом листе пергамента. Не нажимали. Просто лежали, как на чем-то хрупком. Пергамент был не белым, а цвета топленого молока, с неровными, будто обожженными краями. На нем тонкими, поблекшими чернилами был нарисован план. Линии домов, садов, заборов. Чужая жизнь, застывшая на шкуре животного.

— Ближайшая боковая ветвь, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал в тишине кабинета отчетливо, без эха. — Дальняя. Незаметная.

Его палец, длинный и белый, с ровно подстриженным ногтем, коснулся пергамента. Не в центре, где стоял главный дом. А сбоку, у самого края, где ютился крошечный квадратик флигеля.

— Вы могли выжить. Вас могли не учесть.

Он повернулся. Очки блеснули в свете магических светильников, на мгновение скрыв глаза. Потом взгляд нашел меня. Не на лицо. Сначала на мои руки, все еще серые от архивной пыли. Потом на джинсы, на грубые кроссовки. Поднялся выше. Задержался на куртке, на запятнанном водой и грязью подоле. И только потом — на лице.

Этот взгляд ничего не оценивал. Он классифицировал. Как я классифицировала книги в архиве: повреждения, возраст, возможная ценность.

— Зачем вам это? — спросила я. Голос прозвучал громче, чем хотелось. Словно кто-то другой говорил.

Он не ответил сразу. Отодвинул пергамент, взял со стола другой лист — чистый, плотный, дорогой. Положил его ровно по центру стола. Поправил.

— Безродный человек в нашем мире — никто, — сказал он. Каждое слово падало, как капля, холодное и четкое. — Его могут вышвырнуть за городскую стену как мусор. Арестовать по подозрению. Продать в долговое рабство за неуплату пошлины за нахождение на территории, — он поднял глаза. — Дворянка, даже обедневшая и… странная, имеет права. Неприкосновенность жилища. Право на суд равных. Запрет на телесные наказания без решения совета. Это эффективное решение проблемы вашего существования здесь.