Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 124 – Марина Андреева

Шаг вперед. Ботинок мягко ступил на половицы. Еще шаг. Ладонь легла на полку стеллажа. Дерево было теплым. Не комнатной теплотой. Теплым изнутри, как живое дерево. Пальцы провели вдоль кромки. Идеально гладко. Ни единой заусеницы. Ни одной щепки. Безупречная работа.

Разворот к креслу. Два шага. Ладонь уперлась в спинку, толкнула. Кресло покатилось на скрытых колесиках, сделало полуоборот и остановилось. Совершенно бесшумно. Рука убралась. Кресло замерло. Послушный, безвольный предмет. Красивый. Мертвый.

Глаза зажгло. Моргнула, быстро. Это была не победа. Это была другая клетка. Мягче. Теплее. Но клетка.

Взгляд побежал по комнате, ища... чего? Не изъяна. Изъянов не было. Искал хоть чего-то настоящего. Зацепился за угол. Там, в синей тени, лежала куча скомканной упаковочной бумаги. Она шевельнулась от сквозняка, зашуршала сухо.

Присела на корточки, там, где валялась смятая упаковочная бумага, обрывки шпагата, пустые банки из-под краски. Пахло пылью и крахмалом. Разгребла бумагу. Под верхним слоем, в самом низу, лежал камень. Плоский речной валун. Темно-серый, почти черный в тени. Пальцы обхватили холодную тяжесть. Нижняя сторона — прохладная, шершавая от песка.

Поднялась с валуном в руке. Подошла к столику. Опустила камень в пустую чашу. Глухой, короткий стук, едва слышный в тишине. Камень улегся на дно.

Левая рука полезла в карман рабочего фартука. Пальцы нащупали восковой огарок — короткий, липкий от тепла. Рядом — гусиное перо. Ствол ребристый, кончик обломан. Вынула. Воткнула свечу в узкую щель между камнем и стенкой чаши. Встала криво. Положила перо рядом на дерево стола.

Это не был декор.

Это был намёк.

Приглашение.

Шёпот в идеальную тишину: «Вот чаша. Вот камень. Вот огонь, который можно зажечь или не зажечь. Вот перо, которым можно написать или не написать что угодно. Или сломать его. Это твоё. Только твоё. Здесь можно оставить то, что не нужно никому, кроме тебя».

Отступила на шаг. Свежий запах воска смешался с запахом камня и дерева. Чаша была не пустая. В ней лежал камень. Торчала свеча. Рядом валялось перо.

С улицы донесся скрип колёс по булыжнику, резкий окрик возницы. Время кончилось.

Поворот к двери. Три шага. Рука нашла холодную латунную ручку. Нажала. Дверь отворилась бесшумно.

Я перешагнула порог. Не оглянулась. Дверь закрылась с мягким, точным щелчком.

Коридор встретил ледяным воздухом. Спина горела. Я пошла прочь. Шаги глухо отдавались в каменных стенах.

Работа сдана. Не идеальная. Живая.

Теперь всё зависело от Верховного Мага. От того, захочет ли он когда-нибудь положить в эту чашу что-то своё. От того, решится ли он зажечь этот огонь.

Голова была тяжёлой, налитой свинцовой ватой. Мысли пробивались сквозь неё медленно, с трудом, как сквозь плотный туман. Я открыла глаза. Узнала потолок своей комнаты — трещину над окном, пятно от протечки в углу. Знакомые, родные изъяны.

Тело не слушалось, было чужим, разбитым. Каждая мышца отзывалась глухой, разлитой болью. Сдвинула одеяло. Холодный воздух комнаты обжёг кожу. С трудом села, свесив ноги с кровати. Пальцы ног уткнулись в прохладный, шершавый половик.

Рядом что-то пошевелилось. Тёплый, пушистый комок прижался к голой щиколотке, тычется влажным носом в косточку. Пыльник. Уши-локаторы трепетали, огромные глаза смотрели снизу вверх, полные немого укора.