Книга Цветы дикой груши, страница 47 – Алеся Кузнецова

Эва повозилась пару минут с замком и распахнула окно. В лицо ударил порыв холодного ветра, но он принес с собой запах свежести и сырой земли, которая вот-вот пропустит через себя миллионы зеленых ростков. Время пробуждения… она хотела, чтобы свадьба была весной.

Сзади что-то грохнуло, и Эва машинально отскочила от окна и отпустила створку. Витражи задрожали и громко стукнулись о каменную стену.

Из темного коридора вышел Кирилл Федорович. Только на миг что-то вспыхнуло на лице мужчины, и снова оно стало таким же непроницаемым, как и раньше. Эва на секунду захотела кивнуть ему и снова отвернуться к окну, сделать вид, что она просто смотрит в сад. Или парк. В конце концов, она и правда вышла подышать и побыть одной. Но отступать сейчас означало снова согласиться на молчание. А она слишком долго жила в пространствах, где излишние вопросы считались неприличными.

Кирилл Федорович остановился в нескольких шагах от нее.

— Холодно, — произнес он ровно. — Не стоит открывать окна в старом здании. Сквозняки портят дерево, а здесь рамы.

Он потрогал висящий на каменной стене пейзаж.

— Я ненадолго, — ответила Эва. — Хотелось воздуха.

Повисла пауза. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Эва повернулась к профессору полностью.

— Вы ведь против нашего брака.

Это не было вопросом. Скорее констатацией.

Он слегка прищурился.

— С чего вы взяли?

— Вы могли не приезжать. Сказать, что Наталья Алексеевна плохо себя чувствует. Как в первый раз. Я бы поверила.

На миг в его лице что-то дернулось. Ее наблюдательность не дала ему удобной дистанции, и профессору стало неудобно.

— Обстоятельства меняются, — сухо произнес он.

— Люди — нет?

Он посмотрел на нее внимательнее.

— Вы склонны драматизировать.

— Нет, — спокойно сказала Эва. — Я просто пытаюсь понять.

Тишина теперь звенела между ними, но он не спешил отвечать и лишь напряг лоб. Потом зачесал ладонью короткие волосы назад и пожал плечами.

— Понимать нужно не все, — ответил он. — Иногда достаточно доверять. В семье это важно.

— Кому?

Вопрос прозвучал резко, и она сама удивилась собственной прямоте.

Он отвел взгляд к окну. Эва медленно вдохнула.

— Это из-за детей?

Он резко повернулся. Рука, лежавшая на подоконнике, соскользнула. Стоявший рядом фарфоровый подсвечник упал и с сухим треском разбился о камень.

Звук разошелся по галерее и эхом отозвался в коридорах.

Несколько секунд никто не двигался.

— Осторожнее, — холодно сказал он, будто это она уронила.

— Это потому, что я не могу иметь детей? — спросила Эва чуть тише.

Он поднял на нее глаза. В них не было презрения, но не было и сочувствия.

Было что-то другое: короткая, секундная вспышка страха.

— Есть вещи, которые лучше не трогать.

Он провел сжатым кулаком по стене и задел окно. Створка скрипнула и снова приоткрылась. Порыв ветра растрепал его приглаженные волосы.

— Вам стоит отдохнуть, Эва, перед завтрашним днем. Идите спать.

Он сделал шаг, собираясь пройти мимо.

— А вам? — тихо спросила она. — Тоже стоит отдохнуть?

Он остановился, но не обернулся.

— Я привык жить без ненужных пустых эмоций.

Он ушел обратно в темный коридор, из которого и вышел пару минут назад, оставив на каменном полу белые осколки, а Эва все стояла в нерешительности, и взгляд ее не отрывался от чернеющего края сада, где росло старое дикое дерево, под которым встречались Амброжевский с Аленой. Она помнила дневники прадеда, обнаруженные почти год назад во время реставрации органа. Эва представила, как поправил бы ее, сжав губы, капитан. Семь месяцев… сказал бы он. А для нее все было проще — почти год назад.