Книга Тьма у трона, страница 55 – Элиот Лилит

Он давно уже приметил этого чужестранца. Тот, куда бы ни совался, разводил кипучую деятельность: то смолил днище корабля, то карабкался, будто огромная обезьяна, по мачте, чтобы обозреть доки с высоты вороньего гнезда, то мотал канаты, то размахивал топором, грозя зарубить какого-нибудь несчастного недотепу… Голос у него был что громовой горн, смех – и того громче. А хохотал он много, особенно когда выпивал вместе с матросами. В глаза его величали «капитан Петр», за спиной – «этот чудила». Но сколько бы он ни братался с простыми работягами, сколько бы ни рядился в незатейливую плотницкую одежду, только дурак принял бы его за обычного смертного. Обычные люди не расхаживают так, будто все на свете принадлежит им. Обычные люди не глядят вокруг себя так, будто во все стороны, до самого горизонта, простирается карта, на которой нужно поставить разметки, где вступить в схватку, где возвести крепость, а где подписать мирный договор и высосать из нового союза все соки.

И самое главное – обычные люди не горят изнутри.

Солнце неумолимо соскальзывало в объятия волн, но угасающий свет, такой приветливый, такой ласковый минуту назад, его больше не интересовал. Он мог смотреть только на этого человека, сплетенного из белого пламени. Демоны в груди ныли, требуя броситься сломя голову на этот манящий разрушительный зов. Броситься и сгореть.

Он поймал взгляд чужестранца и улыбнулся одними губами. Крюйс говорил что-то, кивая на своего молодого помощника, но за плеском волн и руганью матросов даже его нечеловеческий слух не мог разобрать ни слова. Чужеземец кивнул и размашистым шагом направился к нему.

Он насторожился. Крюйс один знал обстоятельства его спешного бегства в Голландию. Узнай кто правду, это ему не повредит – здесь, вдали от когтей родного правосудия, он в безопасности, – но все равно предпочел бы оставить подробности своего бегства между собой и благоволившим ему стариком.

Однако тревога меркла рядом с натяжением потаенных струн души, которые он никогда не умел подчинять своей воле. Азарт, любопытство, жажда жизни – все звенело и требовало к себе внимания. Он сделал вид, что снова занят наблюдением за погрузкой, а сам искоса смотрел, как к нему приближается великан с волевым лицом, и с трудом сдерживал улыбку.

Сегодня чужеземец был в простецкой холщовой рубахе: распахнут ворот, рукава закатаны по локоть, обнажая крепкие жилистые предплечья. В руке он держал молоток.

И он, и чужеземец оба были темноволосые и темноглазые, но в остальном трудно было найти двух более непохожих людей. Там, где у него был мягкий подбородок, у чужеземца выпирала волевая челюсть, там, где у него были коротковатый нос и еще по-детски округлые щеки, у чужеземца торчали грозный клюв и остро вытесанные скулы. Он привык лгать и увертываться, прячась за масками или в темноте, угнездившейся в его душе. Из чужеземца все рвалось наружу, горячо и яростно, как шторм или горная лавина. И, как любое стихийное бедствие, это неприкрытое буйство завораживало.

Только подпустив этот шторм на расстояние нескольких шагов, он повернул к нему голову.

— Чем могу быть вам полезен, господин… – он постарался припомнить, как иноземец величал себя сам. С непривычки чужестранная фамилия шла на язык неохотно. – Михайлов?