Книга Тьма у трона, страница 53 – Элиот Лилит

У Алексея вырвалось:

— Разве это возможно? Князь Чарторыйский самый близкий друг его высочества… – Даже если неприятно было осознавать, что эта честь принадлежит не ему, даже если высокомерный поляк вызывал у Алексея только раздражение… Нет, такого просто не может быть.

— Да, – согласился император. – Только поэтому я верю, что Александр и впрямь может не догадываться. У меня тоже был самый близкий друг, и я тоже до последнего не верил.

Алексей уставился на него с ужасом. Не мог же его величество говорить о князе Куракине и…

— Нет-нет, – быстро сказал император, угадав его мысли. – Я был женат дважды, помнишь?

Алексей ничего не знал о первой супруге императора, кроме того, что та умерла родами вскоре после замужества. История была такая давняя, что ему в те годы не исполнилось и десяти и он лишь в самых смутных чертах знал, что где-то там, в северной столице, существует императрица и ее отвергнутый наследник.

— Ее звали Наталья Алексеевна. – Черты императора сложились в полупечальную-полунасмешливую гримасу. – Никогда прежде и никогда после я ни в кого не был так влюблен. Это страшно, Алексей Андреевич. Такие сильные чувства делают с рассудком жуткие вещи – как будто вся жизнь превращается в золотистую лихорадочную грезу. Когда любишь не просто женщину, но каждое ее слово, каждые ее жест и улыбку; каждую книгу, или сонату, или цветы, которые любит она. Это были единственные два года моей взрослой жизни, когда меня не волновали ни украденный трон, ни насмешки матушкиных фаворитов, ни даже тень моего несчастного отца.

В горле встал ком. Алексей уже знал, что эта история хорошо не закончится, и часть него не хотела даже слушать. Другая – трепетала от того, что император поверял ему эти сокровенные воспоминания.

— Что мне могло быть за дело до всей этой обыденной грязи, когда у меня была моя обожаемая супруга, наш веселый маленький двор и друг, способный развеять самую гнетущую из моих тревог, самую тоскливую мою меланхолию? Граф Разумовский был блестящий молодой человек, такой любезный и остроумный, такой веселый кутежник, что и князю Куракину дал бы фору. Я однажды написал ему, что он излечил мою душу от всей больной подозрительности, гноившейся там с самого моего детства. И это было правдой – до поры. – Император покривил губы. – Можешь себе представить, как я был счастлив, когда ко всему этому Наталья Алексеевна объявила, что носит моего ребенка. И можешь себе представить… – Он поморщился, будто пытаясь проглотить что-то вставшее поперек горла. – Можешь себе представить, что я чувствовал, когда лекари не смогли спасти ни ее, ни девочку. Вот тогда я и правда едва не помешался.

Никогда еще Алексею так не хотелось, чтобы неодолимая бездна, лежащая между ними, как между слугой и господином, исчезла хотя бы на мгновение. Даже если и существовали слова, не прозвучавшие бы бестолково и неуместно, он не мог их сказать. Будь здесь Нелидова или Мария Федоровна, да даже Куракин – кто угодно, достаточно близкий, чтобы взять этого усталого несчастного человека за руку и утешить ласковым словом, – может, из его взгляда ушел бы этот болезненный надлом. Алексей же мог только стоять и слушать, как в истончившемся голосе звенит бьющийся хрусталь.

— Потом ходили разные слухи. Кто-то говорил, что это ее величество не позволила лекарям сделать свою работу. Кто-то полагал даже, что она свою невестку и отравила. Но тогда ничто из этого не имело для меня значения. Я так глубоко погрузился в свое горе, что весь мир перестал для меня существовать. Но моя любезная матушка, конечно, нашла способ меня утешить, – говоря о покойной императрице, император часто язвил и злился, но сейчас его слова сочились таким кипучим ядом, что у Алексея свело скулы. – Она принесла мне письма из опечатанных бумаг моей жены – письма, из которых ясно следовало, что та изменяла мне с графом Разумовским, – и велела мне прекратить убиваться.