Книга Тьма у трона, страница 221 – Элиот Лилит

Зимние земли встретили хозяина заснеженными холмами и полями, рядами аккуратных крестьянских домиков и сыплющейся с неба белой крупой. Лошади, чуя скорую кормежку, фырчали и рыли снег копытами. Кучер горбился на козлах в своем затасканном тулупе. В усадьбе горел свет. Он вернулся домой, но уже не помнил ни что такое дом, ни кто такой он сам.

Потянулись короткие дни и длинные ночи. Недостатка в делах не было – он всегда находил, к чему себя приложить. Старые идеи, копившиеся с тех пор, как он получил во владение Грузино, но на которые во время службы не хватало времени. Новые идеи, которые всегда рождаются, когда берешься за дело. Нет, он не скучал. Даже чувствовал подобие удовлетворения от проделанной работы. Так плуг чувствует удовлетворение от вспаханного поля, а коса – от охапок скошенной травы. Только эти два чувства и остались: удовлетворение от хорошо сделанного дела и досада – от сделанного плохо. Первого было больше – пары дней хватило, чтобы слуги снова заходили по струнке и по первому зову бросались исполнять любые поручения.

Но, несмотря на все дела, жизнь оставалась пустой, как заснеженные поля. Ему не было тоскливо, или зло, или даже одиноко. Просто… никак.

Через несколько недель приехала мать. Он не мог взять в толк, зачем она рисковала здоровьем, пробираясь по заснеженным дорогам, когда можно было подождать до весны. Зимой и смотреть-то особо не на что.

Он все равно показал ей, что мог. Отстроенную за время его отсутствия смотровую башню с золотым яблоком на верхушке, с которой открывался вид на все близлежащие земли. Сухую педантичность поселений. Черновики регламентов, которые должны были отрегулировать жизнь крестьян так, чтобы во всем был установлен порядок. Он говорил и говорил, а мать слушала, и глубокие борозды на ее лице таили невысказанное беспокойство, причину которого он не понимал и понимать не хотел.

Но вечером третьего дня, когда они пили чай в гостиной, не выдержал:

— Тебе нравится, что я тут устроил? Если думаешь, что что-то можно было сделать лучше…

Она покачала головой:

— Нет. Ты все делаешь очень хорошо, лучше бы и я не устроила. Но ты все три дня говоришь только о Грузино.

Он смутился.

— О чем же еще мне говорить?

Но он знал о чем. Три дня его прямолинейная мать не заговаривала о его отставке, ожидая, что он сам поднимет эту тему. Значит, понимала, как это тяжело. Но раз понимала, зачем вообще ворошила прошлое?

— Я думал, Андрей тебе рассказал про ту историю с арсеналом.

— Рассказал, – серые глаза матери смотрели серьезно и задумчиво. – Но потом ведь было что-то еще.

— Было. Но… – Он помолчал. Помотал головой. – Это уже неважно. Я не вернусь в Петербург, и… и хорошо.

Она не обвинила его во лжи, но, конечно, он не одурачил бы и ребенка. Уставился в свою чашку с чаем, борясь с желанием положить туда еще несколько ложек смородинового варенья, просто чтобы занять чем-то руки. В окно стучала белая крупа.

— Ты бы вернулся, если бы мог?

Он поднес чашку к губам. Зубы громко клацнули о белый фарфор.

— Да. Да, конечно, вернулся бы. Только его величество мне никогда не позволит. Я… я очень напортачил.

Под пронизывающим взглядом матери он снова почувствовал себя мальчишкой, робеющим от одной мысли, что повел себя как-то не так.