Однако комната оказалась пуста.
«Странно, — нахмурился Герман. — Неужели из сада до сих пор не вернулся? Или, не дай Бог, ещё что-то случилось?»
Мысль была неприятная, и он, спеша развеять неизвестность, покинул комнату. По пустынному коридору быстро дошёл до лестницы, почти сбежал в холл и чертовски удачно успел поймать ту самую веснушчатую прислужницу, которая открыла ему сегодня дверь.
— Ну-ка, погоди! — властно остановил её Герман. — Почему барина до сих пор из сада не привезли?
— Простите, не ведаю! — Прислужница даже отвесила ему поклон. И зачастила: — Вы не подумайте, Егорка с Лаврушкой давно в сад побёгли! Должно быть, сам барин не хотит в дом ехать.
Герман кивнул, принимая объяснение, и решил воспользоваться моментом. Осведомился:
— Тебя как зовут?
— Глашка, барин, — послушно представилась прислужница.
— Скажи, Глафира, — Герман категорически не признавал пренебрежительные сокращения, — это ты принесла в сад графин с лимонадом?
— Никак нет, барин! — замотала головой та. — Барышня сказала, сама отнесёт!
— Барышня? — переспросил Герман.
Однако подробности узнать не успел — у него за спиной раздалось жёсткое:
— Господин Стрельников, по какому праву вы расспрашиваете моих слуг?
Герман обернулся к неслышно подошедшей хозяйке дома и с полнейшим хладнокровием ответил:
— Ни по какому, Елена Андреевна. Не извольте гневаться понапрасну.
Стародубцева свела чётко очерченные брови, всей своей фигурой излучая холод и раздражение.
— Глашка, ступай! — приказала она, а затем всё тем же ледяным тоном продолжила: — Прошу понять меня верно, господин Стрельников, но в нашем доме вновь случилось несчастье. Мы сейчас не в силах оказать вам должное гостеприимство, потому настоятельно прошу вас…
— Элен!
Теперь настал черёд Стародубцевой оборачиваться на голос. А твёрдой поступью подошедший к ним хозяин дома непреложно постановил:
— Господин Стрельников волен оставаться здесь, сколько пожелает. А ты, Элен, ступай к себе и, будь добра, никуда не выходи.
Герман невооружённым глазом видел, как Стародубцева переламывает себя, из тигрицы обращаясь в домашнюю кошку. И оттого её:
— Что вы такое говорите, мон шер? — прозвучало настолько фальшиво, что захотелось скривиться, как от дурно взятой на скрипке ноты.
— Ступай к себе, — с напором повторил Стародубцев. — Или мне сказать прислужникам, чтобы проводили тебя?
Гнев зажёг на скулах Стародубцевой два красных мазка. Тем не менее ни ослушаться, ни продолжить притворно лепетать своё «мон шер» она не решилась. Молча развернулась и, каждым движением выражая негодование, поднялась по лестнице на второй этаж. Герман и Стародубцев молча проследили, пока она не исчезнет из виду, после чего второй уже иным, полным волнения голосом спросил:
— Как Аня, Герман Сергеевич?
— Жива, — коротко ответил Герман, душой которого вновь безраздельно завладела тревога за Анну. Немного подумал и пересказал лечебные меры, предпринятые им и Фёклой для здоровья больной.
Как ни странно, но Стародубцев не стал браниться за самовольное лечение. Наоборот похвалил:
— Правильно, Герман Сергеевич! И как я, дурень, сам не вспомнил?
Бабка Ксана меня так же лечила от любой хвори с животом.
— Теперь бы ещё и доктор…
Герман запнулся, и Стародубцев подхватил:
— Васильковский.
— Васильковский, — повторил Герман, — присоединился к нашему мнению. — И сменил тему: — Никита Гаврилович, вам бы всё же лечь. Вижу, вы бодритесь, но, боюсь, как бы потом хуже не стало. Давайте помогу вам подняться.
Стародубцев тут же развернул плечи, показывая, насколько прекрасно его самочувствие, и вдруг покачнулся.
— Осторожнее! — Герман успел поддержать его и ловко подставил плечо. — Обопритесь на меня. Сможете идти? И вообще, где ваши прислужники?
— Послал обратно в сад, — объяснил Стародубцев. — Охранять место преступления.
Герман едва не выпалил обвиняющее: «Это как же вы сами вздумали до комнаты добраться?!» Но в очередной раз сумел удержать опрометчивое высказывание: нечего ссориться с хозяином дома, в котором нужно непременно остаться. Потому ответом Стародубцеву стало невыразительное «Ясно», после которого Герман повёл его к лестнице, намереваясь правдами и неправдами довести до комнаты и уложить на кровать. Дальше уже можно будет звать прислугу и поручать барина её заботам, а самому всё-таки разыскать Глафиру и уточнить, что она имела в виду, говоря о барышне и лимонаде.
Неужели мать использовала дочь, чтобы доставить яд жертвам? Невероятное бессердечие!
«Оставил бы ты всё это уряднику», — вздохнул внутренний голос, однако теперь Герман пропусти совет мимо ушей.
Если он собирался продолжать свои изыскания, надо было, чтобы в усадьбе царили мир и покой — в годину бедствий не до науки. Следовательно, в текущей ситуации Герману требовалось как можно быстрее выяснить, что случилось, и помочь уряднику убрать из дома всех неблагонадёжных личностей.
А ещё дождаться заключения доктора и молиться, чтобы оно не оказалось дурным.
