Вот Елена и решилась… — Глаза его сверкнули, весь вид выражал воинственность. — Но с рук ей это не сойдёт! Господом Богом клянусь!
Первым порывом Германа было поморщиться: что ещё за роман господина Дюма? Стародубцев ведь сам рассказывал: дочь его недавно перенесла серьёзную болезнь. К тому же буквально день назад она едва не упала в обморок при нём, Германе. Тем не менее голос рассудка и сострадания к родительскому горю призвал удержать скепсис при себе. Потому Герман лишь ровно произнёс:
— Вот оно что. Но как бы то ни было, Никита Гаврилович, держите себя в руках. Никому хорошо не будет, если и с вами удар приключится.
— Как вы можете… — возмущённо начал Стародубцев, задетый мнимым бездушием Германа. Однако, к своей чести, оборвал себя, осознав справедливость последних слов. И чтобы хоть куда-то излить свой гнев и страх, выпалил: — Да где же этих прислужников черти носят?
— Туточки, барин! — послышалось из-за деревьев, и вскоре на место рокового пикника выбежали трое: незнакомый Герману прислужник, которого посылали за помощью, Степан и Фёкла. Последняя незамедлительно пискнула: «Ой, барышня!» — но не успел Герман на неё сердито рявкнуть, как торопливо продолжила:
— Вот, барин, водичка, вот соли! Чего делать-то, барин?
— Не мельтешить, — отрывисто бросил Герман и указал на место рядом с собой: — Сюда ставь всё. — И повысив голос, распорядился: — К столу не подходить! И никого не подпускать, поняли?
— Ни барыню, ни барышню, никого! — присоединился к нему Стародубцев. — За доктором послали?
— А то, барин! — закивал Степан. — Макар Огнёвку взял да поскакал, как чумной.
— И за урядником пошлите, — сумрачно велел Стародубцев. И даже кулаком по ладони себя ударил: — Эх, не сообразил приказать сразу!
Прислужники растерялись.
— Барин, а точно ли? — осторожно осведомился Степан и получил в ответ резкое:
— Точно! Бери Уголька, да скачи следом! И смотри, в усадьбе ни звука, по какому делу едешь!
Однако Степан вместо того, чтобы броситься выполнять, продолжил переминаться с ноги на ногу.
— А чегой мне говорить, уряднику-то? — спросил он.
— Скажи, барину срочно понадобился! — Стародубцев начал терять и без того невеликое терпение. — Дело жизни и смерти. Понял?
— Понял, барин, — сдавленно отозвался Степан. — Бегу! — и затопал прочь.
Покуда происходил этот диалог, Герман, прислушиваясь к нему краем уха, смочил Анне виски разбавленным водой яблочным уксусом и поднёс к носу девушки флакон нюхательных солей. На эффект, сказать честно, не рассчитывал — слишком уж долгим был обморок. Однако когда Анна и впрямь не очнулась, разочарование легло на сердце камнем гроба Господня.
Неужели Стародубцев не ошибся? Неужели здесь и впрямь кроется злой умысел, и урядник приедет в усадьбу не зря?
Герман недовольно тряхнул головой: пока неважно. Ещё раз проверил пульс и дыхание девушки — без перемен.
«Уже что-то», — подумал он. Поймал взгляд Фёклы, стоявшей рядом на коленях и смотревшей на него, как на волшебника, и почувствовал себя до отвращения беспомощным. Спасаясь от мерзкого ощущения, с нарочитой уверенностью постановил:
— Надо перенести Анну Никитичну в дом. И вам, Никита Гаврилович, — он посмотрел на Стародубцева, — лучше вернуться к себе.
— Барин же не дойдёт! — выпалила Фёкла и немедленно съёжилась под уничижительным взглядом Стародубцева.
К несчастью для последнего, Герман был лицом независимым, и потому против него подобное не подействовало бы.
— Никита Гаврилович, это ведь ваше… Кхм, ваш транспорт?
Герман указал на коляску, и Стародубцев нехотя кивнул. С преувеличенной небрежностью прибавил:
— Дойду я. Это просто Аню волновать не хотел, — однако Герман пропустил попытку хорохориться мимо ушей.
— Тогда будет лучше, — заметил он, не особенно скрывая безапелляционность тона, — если вы ещё немного побудете здесь. Я пришлю людей, чтобы дотолкали эту… штуку до усадьбы, и было кому остаться на страже. Сами понимаете, место нельзя оставлять без присмотра.
Стародубцев непроизвольно бросил взгляд на по-прежнему стоявший на столе графин и с серьёзным видом кивнул. Тогда Герман ловко подхватил Анну на руки и поднял с земли. Девушка была пугающе лёгкой, и души коснулся нелепый страх, что она вот-вот растает, как Снегурка из пьесы господина Островского. Герман машинально прижал Анну крепче к груди и зачем-то заверил Стародубцева:
— Не беспокойтесь, Никита Гаврилович. Больше вашей дочери ничего не грозит.
Хотел добавить: «Лишь бы только доктор успел приехать», — но сдержался: утешению не нужна правда.
Стародубцев кивнул в ответ — за показной твёрдостью жеста чувствовалась вновь подступившая растерянность. Тяжело опустился в самодельное кресло на колёсах, и Стрельников, бросив Фёкле: «Ступай следом!» — понёс Анну через сад к дому.
