Книга Воронка. Спаси меня, страница 77 – Майя Тень

— Проведет так долго, что скорее всего его жизнь там и закончится. — Илья легко, еле заметно гладит мои волосы. — Тебе не обязательно звать его даже по имени. Называй так, как он того заслуживает — мразью, тварью, еще кем-то.

Нет, не хочу чтобы мои слова относительно этого не-человека были эмоционально окрашенными. Так они больше врезаются в память, пусть это будет его имя, фамилия. Мы же легко забываем имена тех, к кому мы абсолютно равнодушны. Когда-нибудь и я произнесу «Максим Панфилов», и это слово не вызовет никакой реакции, кроме как разве что желания зевнуть.

— Даже по приятному-непривычно, что все позади. Ты же не держишь зла на Кирилла?

— На Кирилла? Да ты что, нет, конечно. Да, он тогда меня здорово напугал, но не со зла же. Я сама ковырнула его больную рану.

— Да и он мог бы бедной замученной девчонке объяснить, кто он и куда тебя везет, а не играть в свою молчанку, — ворчит Илья, но вряд ли всерьез сердится на Кира. Если бы не он….

— У меня теперь стало на порядок больше проверенных друзей, каждый со своим характером, но каждый такой верный, помогающий, и с ними ничего не страшно: Левушка, Кирилл, Сергей Багрянцев… Раньше, кроме Лилии никого и не было вроде.

— А у меня стало больше врагов, — страшную фразу Гордеев произносит как-то играюче, даже с улыбкой.

— Уч… Максим Панфилов? — уточняю я.

— Нет, конечно, я эту мразь даже за человека не считаю. Елена Анатольевна до сих пор меня недолюбливает. Считает, что я отбил тебя у ее любимого сыночка.

Мы оба смеемся.

— Тогда Левушке надо быстрее найти хорошую девушку, — мой совет из разряда «капитан очевидность».

— Обязательно найдет, когда перестанет по клубам шастать и для разнообразия выходные будет проводить в театре, в музеях или на работе внимательнее начнет присматриваться. Кстати, мне в сентябре отпуск обещали, надо напомнить полковнику Ветрову.

Мы мечтаем о море, о теплом песке, об отеле с белоснежными халатами… Я рассказываю о Маргарите — сегодня мы, наконец, встретились.

А потом как-то резко темнеет, вечер начинает переходить в ночь. Теплый сентябрь позволял не закрывать окна, и запах преющей листвы и легкой древесной горчинки свободно залетал в комнату, создавая особую атмосферу.

— Ты же в курсе, что готовлю я ужасно и могу испортить даже макароны по-флотски? — обращается ко мне Гордеев. — Поэтому на ужин у нас еда из доставки. Салат с тунцом, картофельные дольки, фрикадельки, а еще в шкафу должна быть коробка птичьего молока.

Мое тело на слова Гордеева реагирует быстрее меня. Вот уж поистине предающее тело: желудок урчит громко и долго.

Смущаюсь, но потом мы с Гордеевым одновременно начинаем смеяться.

— Быстрее, быстрее, — подгоняет капитан полиции и вскоре стол оказывается заваленным едой, я сразу же отправляю в рот картошку, а потом фрикадельку, и салат накладываю щедро.

— Я все тут съем, ничего тебе не оставлю — пытаюсь шутливо напугать Гордеева, но его глаза… они такие добрые, многообещающие, родные…

— На здоровье, можешь даже добавку попросить, — говорит он.

До своего любимого птичьего молока я так и не добираюсь. Просто потому, что все было так много и так вкусно, что больше в меня уже ничто не помещается.

После ужина мы перемещаемся на диван. Я укуталась в мягкий плед, Илья сел рядом, приобняв меня за плечи. Полумрак комнаты разбавлялся светом ночника, что рисовал на стенах причудливые узоры. Аромат древесины будто стал мягче, нежней. Я хочу сказать Илье, что иногда кажется: все это сон, я проснусь в «Воронке» или полуразрушенном помещении, и это не Илья дал, а Степка кинул мне плед, потому что я заболела. Когда такие мысли посещают, волна дрожи окатывается по всему телу.