Книга Воронка. Спаси меня, страница 51 – Майя Тень

— Привет… — раздался давно знакомый голос, и сердце будто бы даже на секунду остановилось, а потом радостно затрепыхало. Кого угодно я была готова здесь встретить, хотя почти была уверена, что своим присутствием почтит сам Учитель. Была готова к избиениям, лишению сна, к чему угодно. Но сейчас… как будто даже стало светлее, теплее. Страх почти рассеялся, оставляя в виде своего следа лишь легкую тревогу.

— Привет, — повторил голос. — Как довезли сюда? Не обижали?

— Степка! — едва дышу от радости. — Учитель послал тебя? Я не ожидала… я так рада тебя видеть. Мне было так страшно сюда ехать, если б ты знал!

Я радуюсь, будто меня помиловали прямо на месте казни. Наверное, примерно то же самое чувствовал Федор Михайлович, которому в последние секунды у эшафота объявили о замене казни каторгой. Правда, Достоевского приговорили за участие в кружке Петрашевского, а меня — за то, что ушла из круга приспешников «Воронки».

— Нет, не обижали, Степка, никто не обижал, — отвечаю я на второй вопрос.

И только спустя мгновение понимаю: что-то не так. Степан не радуется за меня, не успокаивает, наоборот, падающий сквозь заколоченные доски луч света делает его зловещим и …могучим.

Словно подтверждая мрачные мысли, он со зловещей ухмылкой — или это я себя уже так накручиваю — заявляет:

— Но будут.

— Что будут?

До меня доходит смысл слов Степана. Я понимаю, вполне понимаю, что он хочет сказать. Но это так ужасно, что хочется либо завыть, либо застыть в оцепенении в надежде, что скоро все пройдет, и я вновь оживу. Среди этого хаоса в голове только одна слабенькая надежда — я не так поняла, Степа не то имел ввиду, его голос зловещим только кажется, ну это же Степка, ты чего, Аня! Ты же его Нюся со школьной скамьи! Ты же за него сочинения писала!

Но нет.

Надежда — самое коварное чувство из всех. Она, наверное, иногда и дает силы выжить, но чаще всего просто тешит, вынуждая верить и терпеть то, во что верить и терпеть нельзя.

Почему я обрадовалась Степану? Он — один из них. Он — человек Учителя. То, что Учитель прислал его — вовсе не добрый знак, глупо было это так воспринимать. Если Учитель скажет ударить меня — он ударит, прикажет лишить еды — так и сделать, велит лишить жизни — не знаю, даже думать страшно об этом.

В этой заброшенной будке так мало света. Так много старого, затхлого, всего, что приговорено быть погребенным и забытым.

И я также?

Степан поднимается с дивана. Даже если комнату прибирали, сделали это из рук вон, вместе со Степкой поднимается пыль.

Степан подходит близко-близко, говорит тихо, внятно:

— Ты же помнишь, что от Воронки не убежать? А ты это делаешь с завидным постоянством. Нравится быть наказанной, Анна? Или к тебе как сейчас обращаться — к имени Вика уже более привычная?

Да. Вот теперь точно конец.

Только как же не хочется осознавать это, когда тебе даже тридцати лет нет! Хотя, наверное, точно также было бы и в сорок, пятьдесят. За любую, самую слабую, прогнившую соломинку соглашаешься цепляться, лишь бы отсрочить неизбежное-ужасное.

— Степ… Но я же тебе никогда ничего плохого не делала! Помнишь, в школе сколько сочинений за тебя писала? В диктантах ошибки проверяла, пока Марина Евгеньевна не видит, помнишь? Когда ты ключи от дома потерял и не мог позвонить родителям, я тебя к нам затащила, мы вдвоем приготовили макароны по-флотски и пили чай с мармеладками, помнишь?