Книга Иллюзия падения, страница 129 – Лия Аструм

На обследовании выясняется, что моей жизни ничего не угрожает: сотрясение, переломы трех ребер, а также указательного и среднего пальцев левой руки; разрыв перепонки, сильный ушиб почки и онемение правой части лица. Получив от доктора огромный список лекарств, отказываюсь от госпитализации и еду домой.

Очередная изнуряющая дорога, бесконечный дождь, суета охраны и долгожданный бар отца. Сегодня меня унизили и избили. У меня нет никакого желания думать о том, что можно и нельзя. Я хочу напиться и утопиться в ненависти к несправедливому миру, кишащему беспринципными мразями.

Придерживая загипсованными пальцами бутылку коньяка, зубами вынимаю пробку.

— Меня не любили! – объявляю невидимым зрителям и делаю несколько больших глотков. Горло обжигает противной смесью, щиплет лопнувшую кожу. – А еще, я херово трахаюсь! – снова припадаю к бутылке. Хлебаю, как святую воду, ощущая приятное тепло в венах.

Вспоминаю… все. Порочные изгибы ее тела, мокрые от слюны губы и ведьминские глаза. Насмешливую улыбку, дразнящий смех и ревностный взгляд, пробуждающий во мне слепое поклонение. Редкое смущение, которое в мясо рубило каждый орган.

Вспоминаю… И на секунду прощаю.

В желуде бултыхается горькое пойло, а в глазах – аномальная влага. Шиплю и, разъяренно смахнув с щеки воду, случайно цепляю взглядом свое отражение в напольном зеркале. Надо мной будто поколдовал улей пчел. Все черты смешались, образуя опухоль, в которой не разобрать деталей. Пытаюсь улыбнуться, но выходит неровная линия, уходящая по горизонтали вверх. Правый уголок остается нетронутым. Безучастным.

Крепко сжав горло бутылки, разворачиваюсь и со всей дури швыряю ее в стену. Осколки летят в стороны, засыпают мрамор. Коричневые узоры растекаются по картине с изображением Капитолия на фоне реки, в которой я бы с радостью утопил тех ублюдков. А утопили меня. В грязи и разочаровании.

— Боже мой!

Прикрываю глаза. Шепчу заклинание исчезновения, но не срабатывает. Розали все также стоит под аркой, украшенной фетишисткой ерундой, и, прижимая ладонь ко рту, рассматривает мое тело глазами, полными ужаса.

— Кто это сделал? – стуча шпильками, мачеха быстро приближается. Окутывает ароматов сладких духов.

Скальпирую ее лицо и больше не вижу сходств с Рио. Они как жаворонок с гадюкой. Из общего только планета обитания.

— Ты слышишь меня, Эван? Кто это сделал?! – голос Розали теряет мягкость, веет жаждой расправы. – Та дрянь, да?!

— Ты! – выходит яростным хрипом. Меня начинает трясти. От цвета ее волос, от воспоминаний, в которых нет ничего, кроме моей никчемности. Столько работы и все зря. Обсессия. Вновь. – Это сделала ты!

Мачеха замирает. Поднимает на меня глаза. Обычно зеленые. Без крапинок. Без искры. Смотрит нечитаемо долго, а затем льнет ко мне. Осторожно, не причиняя боли.

— Я люблю тебя, – шепчет мне в шею, не брезгуя, трется о мою грязную одежду. – Очень сильно, родной. Ты тоже меня любишь. Ты просто забыл. Эта девка запудрила тебе мозги! – кладет ладонь мне на низ живота, нежно гладит. – Давай снимем эту гадость. Твой отец приедет только завтра.

Отец. Это слово запускает внутри необратимый процесс. Звено за звеном выстраивается логический ряд, в котором ему отведена ключевая роль. Роль разрушителя. Он все разрушил. До основания. До костей. И даже их перемолол. Я же помогу их сжечь.