Книга Нигилист-невидимка, страница 151 – Юрий Гаврюченков

Лука Силин опустил дымящийся «смит-вессон».

Александр Павлович отёр рукой лицо и почувствовал, как ладонь сделалась жирной.

— Зря, Силин, – запалённо дыша, бросил он. – Я бы его живым взял.

Унтер-офицер переломил револьвер, выкинул гильзы и снарядил каморы патронами. После чего, шатаясь, добрёл до пустой выемки в траве, приобретшей форму лежащего человека, и выстрелил в неё ещё трижды, не сказав ни единого слова.

В квартире Горнфельда вкусно пахло розмарином и жимолостью. Прислуга помогла разоблачиться, и Аркадий Георгиевич проводил гостя в кабинет.

— Вас интересует «Курьер»?

— Именно «Курьер».

— Если вас не затруднит, – вежливо предложил немощный критик. – На этажерке внизу та стопа в чёрных досках. Отыщите год.

Савинков достал с полки тяжеленные плиты годовой подшивки, прошитые белым шнуром и обложенные лакированными дощечками. Газеты слежались и выглядели ровными и свежими, будто только сейчас сошли с печатного станка. Савинков отыскал требуемое, принёс подшивку к письменном столу, за которым в большом кожаном кресле расположился Горнфельд, бережно перелистал и впился глазами в колонку.

«Недавно мне пришёл конверт. В нём лежали три рассказа двух разных авторов. И если «Плач девушки перед замужеством» Н. Молдаванова можно прочесть в литературном разделе этого номера…»

— Не нужно, – помрачнел Савинков и пропустил кусок, посвящённый чужому успеху.

«В. Ропшин – молодой, подающий надежды писатель, реалист, стоящий в позе декадента. Его рассказы «Факультет» и «Сумеречный гений» напитаны пафосом борьбы. В них много желания, но – ни капли умения.

«Сумеречный гений» по форме является зарисовкой. В нём нет истории. Есть мятущиеся образы берлинской литературной тасовки – галдящие, спорящие и, безусловно, сильно пьющие люди. Вся их возвышенная германская пылкость больше напоминает пьесы Пшибышевского – «целая Голгофа мучений и боли, целая геенна борьбы с самим собой». Это восторг и ярость маниака, неизменно переходящие в стадию упадка и творческого бессилия.

«Факультет» более близок к рассказу по форме, но по стилю заметно, что и тут не обошлось без Пшибышевского. Тут его «Синагога сатаны» на петербургский лад. Броское перечисление прилагательных – В. Ропшин рисует картину ламинарными мазками, показывая протестный настрой юридического факультета и его участие в студенческих волнениях 1899 года. А ведь корни литературы – это люди и только люди. Писателю полезно изучать людей, жизнь, которой они живут, условия, которые оказывают на них влияние. Чтобы поднять читателя над его внешними условиями бытия, вырвать его из цепей унизительной действительности, нужно увлечь за собой в глубину текста, которая для этого должна быть создана. Но в «Факультете» нет глубины и нет глубоких характеров. Нырнув в эту мелкую реку, читатель расшибётся о её плоское дно. Уважение к писателю как дружескому и великодушному проводнику, создателю новой, «второй» природы возникает, когда читателя проводят сквозь жизнь, с которой он хорошо знаком, и при этом учат чему-нибудь новому, чего он не знал и не замечал в человеке. Для этого писатель должен уметь понимать людей, знать их гримасы и повадки, а это даётся только разнообразием и значительным объёмом увиденного. Не факультет задаёт тип студента, а студенческие характеры создают образ факультета.