Книга Вне закона, страница 38 – Всеволод Крестовский

Но впереди всей этой толпы, и притом непосредственно за самым гробом, следовал Платон Васильевич Вельтищев. Он все время шел без шляпы, храня сосредоточенное и прилично печальное выражение в своем бледном и несколько помятом лице.

Время от времени некоторые из более близких знакомых покойного обращались к нему с вопросами: как и отчего умер почтеннейший Максим Григорьевич?

— Скоропостижно… от нервного удара, – ответствовал Вельтищев с выражением глубокого родственного горя.

— Верно, вследствие неприятностей каких-нибудь? – осторожно продолжали осведомляться приятели.

— Нет, напротив… дела его шли как нельзя лучше… я за час до смерти оставил его почти бодрым и веселым; так, слегка только жаловался на головокружение и боль под ложечкой.

— Как это должно было поразить супругу! – официально соболезновали знакомые. – Она, кажется, и на похоронах не присутствует?

— Помилуйте, куда уж, сама чуть не на краю могилы! Доктор даже опасается за состояние умственных ее способностей, – грустно сообщал Вельтищев.

Приятели сочувственно чмокали языком и качали головою, словно бы и взаправду соболезнуя, и отходили прочь, чтобы дать место новым лицам, которые обращались все с теми же казенными вопросами.

* * *

Когда гроб уже должны были нести к могиле, Платон Вельтищев смело, спокойно и первый взялся за скобку в головах гроба и с выражением большой, искренней скорби собственноручно отнес двоюродного брата в его последнее жилище.

— Бедный, как он любил его!.. И посмотрите – это видно, как он глубоко страдает! – указывая на Вельтищева, замечали промеж себя некоторые приятели покойного.

На другой день после похорон Платон Васильевич проснулся поздно. Это была первая ночь, которую он, сильно усталый физически и отчасти морально, провел у себя дома, в своей привычной, покойной постели, и хорошо выспался. До этого же времени, пока покойник стоял в зале, Вельтищев, так сказать, не принадлежал самому себе: заботы о нравственно потрясенной кузине, боявшейся тени мужа, и хлопоты по поводу похорон отнимали весь его досуг, покой и все мысли. Да и на сей раз стоило ему немалого труда успокоить Ирину Вельтищеву, рассеять ее ложные страхи и вырваться в свою собственную квартиру.

Встав с постели, он прежде всего отпер шкатулку, где всегда хранились у него деньги и важные документы. В эту шкатулку вчера вечером, по возвращении домой, бережно спрятал Вельтищев сохранную расписку покойного своего брата, которую в минуту его смерти, после истребления в камине обличительной сигары, он потрудился прежде всех других операций добыть из кармана покойника и переложить обратно в свой собственный.

Теперь же он достал ее снова, развернул и стал перечитывать, разглядывать и любоваться ею с тем чувством светлого довольства, которое было очень похоже на чувство дитяти, когда оно, после вчерашней рождественской елки, прежде всего хватается поутру за игрушку, подаренную вчера, и начинает ею любоваться: дитя давно мечтало и желало получить эту игрушку; она давно уже была особенно мила его сердцу и воображению – и вот теперь, проснувшись, ребенок спешит опять взглянуть на нее заспанными еще глазами, ощутить ее осязанием, понюхать запах ее свежего лака – потому что не успел еще вдоволь налюбоваться ею.