Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 52 – Ксения Соболева

Ничего.

Смех стал громче.

И тогда, не знаю почему, я подумала не о печати, не о Каэле, не о великих домах. Я подумала о Мариэль, матери Лианы, которую никогда не видела ясно. О её руках, пахнущих лавандовым мылом и хлебом. О фразе из дневника: «Если чаша вспыхнет, не отступай, даже если они будут смотреть так, будто ты украла у них солнце». Я подумала о маленькой девочке в дешёвом платье, которая стояла перед первой чашей, дрожала от холода и надежды, и кровь её всё-таки ответила. Не ярко. Не величественно. Но ответила достаточно, чтобы открыть дверь. А потом этот мир долгие месяцы объяснял ей, что дверь открылась по ошибке.

Может быть, дело было не в силе.

Может быть, дело было в том, что Лиана всю жизнь просила кровь доказать чужим, что имеет право быть здесь. Просила робко, отчаянно, стыдясь собственного желания. А кровь не любит, когда её просят быть оправданием.

Я медленно выдохнула.

— Кадетка Вейр, - сказала магистра Дейн, уже официальным тоном, - отсутствие проявления фиксируется как последствие истощения. Вернитесь на место.

Я не двинулась.

— Кадетка.

Я смотрела в чашу, на своё расплывшееся отражение. И вдруг поняла: я не хочу просить. Ни чашу. Ни кровь. Ни академию. Ни мёртвый дом, если он действительно был. Ни живого ректора, который знает и молчит. Не хочу, чтобы они признали меня достаточно хорошей. Достаточно чистой. Достаточно удобной. Достаточно похожей на тех, кто сидит сверху и ждёт моего провала.

Если во мне есть кровь Лианы, пусть она отвечает не им.

Пусть отвечает ей.

Я положила ладонь на край чаши.

Магистра Дейн резко шагнула ко мне.

— Не касаться ритуального сосуда без разрешения.

— Поздно, - сказала я тихо.

Я не произнесла заклинания. Не знала его. Не стала вспоминать «линию» в том смысле, в каком учили они. Вместо этого я позволила подняться всему, что было во мне и во мне не было: боли от клейма, холоду каменного пола, дневнику под матрасом, стыду прежней Лианы, моей собственной злости, последней записи, серым глазам Каэля, смеху на лестнице, голосу Эвелины, следам браслетов, руке на горле, слову «грязь», слову «позор», слову «ошибка». Всё это собралось не в молитву, а в одно ясное внутреннее «нет».

Вода в чаше дрогнула.

Смех оборвался.

Сначала по поверхности прошла тонкая рябь, почти незаметная. Потом в центре, там, где исчезла моя капля, появилась маленькая тёмная точка. Она расползалась медленно, как чернила в воде, только цвет был не чёрный, а густо-алый, почти винный, с таким глубоким тёмным основанием, что казался бездонным. Магистра Дейн застыла. Её рука зависла в воздухе в нескольких пальцах от моего запястья, но она не коснулась меня. Возможно, боялась нарушить процесс. Возможно, впервые за урок сама не знала, что делать.

Чаша завибрировала.

Не сильно. Тонко, почти музыкально. Серебряные символы по краю вспыхнули один за другим, но не привычным красным учебным светом, а тяжёлым тёмным сиянием, будто в старом камне просыпалось что-то, что слишком долго спало и не собиралось быть вежливым. В груди у меня снова отозвался тот самый алый толчок, знакомый по кабинету ректора. Ожог на груди вспыхнул болью. Запястья, где были следы браслетов, вдруг стали горячими. Я хотела убрать руку от чаши, но пальцы не послушались.