Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 107 – Ксения Соболева

Старший распорядитель сунул мне поднос с пустыми бокалами и коротко объяснил маршрут: восточная галерея, малые столы у колонн, не заходить в центральный круг без приказа, не задерживаться, не разговаривать с гостями, отвечать только «да, милорд», «да, миледи», «сейчас принесу», «прошу прощения». Я выслушала молча. Он, кажется, ожидал возражений или хотя бы вспышки гордости, потому что, закончив, задержался и посмотрел на меня с усталым предупреждением.

— Сегодня не тот вечер, кадетка, когда стоит доказывать, что вы кадетка.

— Я уже заметила, что здесь каждый вечер не тот.

Он вздохнул.

— Я не ваш враг.

— Тогда постарайтесь не звучать как человек, который передаёт распоряжения моих врагов с сочувственным лицом.

Распорядитель открыл рот, потом закрыл. Возможно, хотел сказать что-то грубое. Возможно, слишком устал. В итоге махнул рукой.

— Не разбейте ничего. Особенно себя.

Странно, но это прозвучало почти доброжелательно.

Я взяла первый полный поднос и вошла в восточную галерею.

Бальный зал академии был великолепен до оскорбления. Он располагался под тем самым крылом, где витражи изображали драконов домов-основателей, но вечером стекло, камень, музыка и магический свет превращали его не в учебное помещение, а в сердце имперского мифа. Пол из чёрного и белого мрамора отражал огни так чисто, что казалось, гости идут по спокойной воде. На высоких колоннах мерцали родовые гербы. В центре зала оставили пространство для танцев, вдоль стен стояли малые столы с напитками, фруктами, серебряными блюдами, тонкими закусками, которые выглядели так, будто их готовили не для еды, а для подтверждения, что у благородных есть право даже голод превращать в эстетику. Музыка лилась с верхней галереи, где невидимые музыканты играли на струнных и стеклянных флейтах; мелодия была холодной, торжественной, с длинными плавными линиями, похожими на полёт дракона над зимним морем.

И среди всего этого я шла с подносом.

Сначала меня почти не замечали. Это было даже удобно. Люди, привыкшие к прислуге, обладают удивительным даром смотреть сквозь человека, пока тот не сделает что-то неправильное. Я подавала бокалы, меняла пустые кувшины, относила использованные салфетки, следила, чтобы не хромать слишком заметно после тренировки с Вальтором. Плечо ныло от тяжести подноса, рёбра тоже быстро дали понять, что служебная помощь в бальном зале не входит в лекарский список допустимых нагрузок. Но боль была терпимой. Хуже было другое: лица. Те самые, которые ещё недавно сидели со мной в аудиториях, спорили на занятиях, смеялись во дворе, теперь проходили мимо в парадной форме и принимали мой поднос так естественно, будто я всегда должна была стоять именно здесь.

— Вейр? - удивился один кадет из среднего круга, беря бокал. - Тебя всё-таки перевели?

— На вечер, - ответила я.

— Жаль. Форма служебного крыла тебе подошла бы лучше.

— Вам тоже. Особенно если рот закрыть белой салфеткой.

Он застыл, но рядом стояла пожилая дама в серебряном платье, и он не решился ответить. Я пошла дальше, чувствуя, как за спиной его взгляд сверлит мне лопатки. Прекрасно. Ещё один в список тех, кто считает оскорбление правом, пока ему не отвечают.

Эвелина появилась у центральной лестницы чуть позже, и зал сразу заметил её. В этом нельзя было ей отказать: она умела входить. На ней было алое платье с высоким воротником и длинными рукавами, расшитое тёмным золотом так, что узор напоминал чешую. На груди - знак дома Роан, рубиновый дракон над копьём. Волосы подняты в сложную причёску, открывающую шею; на висках - тонкие золотые цепочки. Она выглядела не просто красивой, а предназначенной для таких вечеров. Рождённой в этом свете, в этой музыке, среди этих поклонов и внимательных взглядов. Мира рядом с ней была в нежно-золотом платье, мягкая, как пламя свечи в дорогом стекле. Селеста - в тёмно-синем, почти чёрном, с серебряным отливом; она казалась не гостем бала, а тенью, которой позволили стать женщиной.