Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 105 – Ксения Соболева

В каморке я сразу заперла дверь, спрятала лист Тарена между двумя слоями подкладки и только потом позволила себе сесть. Руки дрожали. Не от холода. От того, что за один вечер мир снова стал больше и опаснее. Раньше я думала, что ищу убийцу Лианы. Потом - заговор в академии. Теперь передо мной открылась история исчезнувшего дома, крови, способной говорить с печатями, и власти, построенной на временном хранении чужого ключа.

Я достала дневник прежней Лианы, положила рядом с украденным фрагментом и долго смотрела на эти две вещи: тонкую кожаную тетрадь мёртвой девочки и старую копию легенды о доме, которого не должно было существовать. Между ними была линия. Мариэль. Служение. Исчезнувшее дело. Проверка крови. Браслеты. Северная башня. Чаша. Каэль. Орн. Эвелина. Тарен. Я. Всё сходилось в одну точку, и точка эта была не ответом, а дверью.

Я вспомнила слова из хроники: «Печать не служит тому, кто кричит громче, но тому, чья кровь помнит имя двери».

И впервые за всё время мне стало по-настоящему страшно не от врагов, а от себя.

Потому что если кровь Лианы действительно помнит имя двери, однажды она может открыть не только то, что я ищу.

Она может открыть то, что все эти люди много лет пытались удержать запертым.

Глава 10. Первый бал высококровных

О бале высококровных я узнала не из объявления. Разумеется, не из объявления. Такие вещи, как выяснилось, в Академии драконьей крови существовали одновременно слишком официально и слишком интимно, чтобы о них сообщали всем одинаково. Для благородных домов вечер был частью учебного цикла, дипломатической практикой, закрытым приёмом попечителей, смотром будущих союзов, витриной родовых сил и тонкой проверкой того, кто с кем улыбается слишком долго, кто кому подаёт бокал, кто чьё имя произносит первым. Для таких, как я, он был всего лишь причиной, по которой с утра в коридорах пахло воском, свежими цветами, горячим металлом от полировки светильников и той особой суетой прислуги, которую стараются не замечать люди, считающие чистые залы естественным состоянием мира.

Утром к моей двери пришла не записка с гербом ректора и не серый лист дисциплинарной комиссии, а распоряжение хозяйственного крыла. Бумага была грубее, печать - простая, с академической чашей без родовых украшений. «Кадетка Лиана Вейр, в связи с временным ограничением допуска к ритуальным занятиям и освобождением от физических тренировок по лекарскому заключению, назначается для вспомогательной службы на закрытом вечере попечителей и представителей благородных домов. Обязанности: подача напитков в восточной галерее, поддержание порядка на малых столах, передача поручений старшему распорядителю. Форма: ученическая, без знаков родовых претензий. Нарушение распоряжений служебного распорядителя будет расценено как дисциплинарное неповиновение».

Я сидела за столом, держала лист перед собой и некоторое время просто молча смотрела на последнюю фразу. Без знаков родовых претензий. Прекрасно. У меня, насколько официально считалось, не было никакого рода, но академия всё равно успела запретить мне претендовать на него внешним видом. Это было почти художественно. Не пригласить на закрытый вечер благородных домов - ожидаемо. Назначить помогать прислуге - закономерно. Но оформить всё так, будто мне дают полезную возможность быть занятой, пока нормальные кадеты осваивают высший свет, - вот в этом была вся академия. Ты не гость. Ты не равная. Но и не служанка полностью, потому что форма кадетки на тебе остаётся как напоминание: смотри, как легко одно и то же платье превращается из права в унижение, если в нём поставить тебя не за стол, а у стола.