Книга Надрыв, страница 27 – Егор Букин

Я вспомнил тот странный диалог. Я ведь не знаю и никогда не узнаю, что чувствует Мария на самом деле. Мой мозг всего лишь показал то, что я хотел увидеть, чтобы испытать меня, чтобы я проверил свои чувства.

— Испытания во сне? Интересно.

Я поднялся и прошел на кухню. Хорошо бы чая, подумал я. Крепкого, черного.

— С водкой?

— Без.

— Сегодня снова ехать к ним?

— Верно.

Я бросил в стакан пакетик «Greenfield» и залил его кипятком. Вода почти мгновенно окрасилась в темно-оранжевый цвет.

— В последнее время ты что-то зачастил туда. Зачем ты это делаешь? Они же тебя не понимают.

— Но мне же необязательно общаться с ними, верно?

— Верно.

— Они – всего лишь декорации взаимоотношений. Они мне не нужны.

— Верно.

Я устремил взгляд дальше, в зыбкие блики города. Казалось, что кто-то развернулся и посмотрел прямо на мой дом, на мое окно, в мои глаза. Кто-то похожий на меня, кто-то, уже находящийся внутри меня, но еще не виденный в реальности. Кто-то, кто есть мое вдохновение и моя боль. Кто-то, с кем я способен пройти любой огонь и любую воду. Кто-то, кто есть часть меня, блуждающая в этом хаотичном бессмысленном мире. В ее глазах неопределенного цвета, застывших предо мной, я увидел тот же огонь, те же чувства, то же одиночество.

— Скоро я найду того, кому смогу открыться полностью. Хватит распылять себя на всех подряд. Хватит отрывать от сердца частички и отдавать не пойми кому, уродуя себя.

Сердце резко ударилось, и по всей грудной клетке разлился жар волнения – жар тупой уверенности в том, что все получится. Призрачный силуэт кого-то нежно улыбнулся и исчез с моего окна, махнув на прощание рукой. «До встречи», – сказал он мне.

— Надейся и жди.

Я отхлебнул горячего чая и окинул взглядом улицу. Типичная утренняя суматоха: люди, переполненные трамваи, пробки.

— Ну что, ничего не просыпается?

Я покачал головой.

— Нет.

— Значит, пора собираться и ехать?

Теперь я и вправду понял, что весь бег из этого места, от этих предметов, да даже от этих людей – это бег от своих чувств и от Марии; это бег с целью найти кого-то… Глупо. Очень глупо.

— Пора ехать?

В какой-то момент я научился находить опору и понимание в самом себе; научился подбадривать и спасать себя; научился выговариваться самому себе. Может быть, это звучит как отчаяние, но иначе было бы совсем худо.

— Да… К черту их. К черту их всех! Осень, нет, зима должна изменить все. Скоро все должно проясниться.

— Должна изменить?

— Нет, обязана!

Снова светло-серые стены, снова белые лампы, как в застенках гестапо. Я сидел рядом с ней и чувствовал непонятное воодушевление. Она пару раз посмотрела на меня, но я ничего не сказал, даже не повернулся к ней, сделав вид, что не заметил; она, кажется, что-то говорила мне, но я по-прежнему молчал. Я мысленно усмехнулся. Странно, думал я, раньше и представить не мог, что мы можем перестать общаться полностью, но теперь мы даже не здороваемся и не прощаемся. Я и раньше молчал, но теперь я молчал вдвойне.

Я понял, что порой должно пройти много времени, прежде чем что-то разрешится. Очень много времени.

Я решил, что должен отпустить ее, чтобы двигаться дальше. Должен смириться с тем, что ничего не вышло. Должен послать ее к черту хотя бы мысленно. Это то, что я обязан сделать. Без этого я не смогу дальше жить.