Книга Ещё не люди, страница 263 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Я видел достаточно промежуточных состояний, чтобы не воспринимать исчезновение озера как событие одного дня. В одной жизни вода ещё была важнейшей частью местности. В другой от прежнего берега оставались отдельные влажные низины. Потом родился снова и обнаружил, что знакомое открытое пространство сменилось речной системой, пойменными участками и протоками.

К нынешнему времени старое озеро существовало только в моей памяти.

Местность всё равно оставалась богатой. Вдоль воды росли деревья и кусты, между ними открывались травянистые участки, в пойме было достаточно корней, плодов, побегов и мелкой живности. После паводков на отдельных местах обнажались полосы гальки и крупные камни, принесённые водой из вулканических пород.

Именно камень делал некоторые участки особенно ценными для меня.

За сто тысяч лет после прошлой главы обработка камня не могла оставаться одной и той же. Я снова рождался в группах, где её почти не знали, потом попадал туда, где взрослые уже умели снимать крупные острые куски, видел исчезновение навыка после гибели нескольких опытных особей и встречал приёмы, которых сам в таком виде не показывал. Иногда мне казалось, что узнаю собственную старую последовательность. Через несколько поколений она уже менялась настолько, что отделить моё влияние от чужого было невозможно.

Нынешние группы не нуждались в объяснении, что камень можно расколоть намеренно. Несколько взрослых делали это без меня. Работали грубо, часто использовали тяжёлые блоки и мощные удары, но хороший острый край получали достаточно регулярно, чтобы действие закреплялось.

Я сосредоточился на другом: не тратить силы на плохой материал.

Тёмные камни попадались повсюду, однако внешнее сходство обманывало. Один тяжёлый кусок после удара рассыпался вокруг точки контакта мелкой крошкой и давал короткий тупой край. Другой, почти такой же на вид, раскалывался широкой поверхностью и оставлял длинную острую кромку. Я показывал разницу не объяснениями, а результатом. Плохой камень после пары пробных ударов летел в сторону. Хороший оставался в работе.

Особенно удобными были некоторые серые и тёмно-серые гальки, которые отвечали на лёгкий удар чистым звоном. Сам по себе звук ничего не гарантировал, поэтому я сначала смотрел на поверхность, искал трещины, оценивал плотность и только потом постукивал. Если камень звенел ровно и оставался цельным, я кивал и начинал обработку. Глухой ответ вместе с подозрительной трещиной означал другое: качание головой, после которого заготовка отправлялась обратно в гальку.

Этот жест поняли давно. Через несколько сезонов молодые иногда сами смотрели на меня после пробного удара, ожидая решения, а двое взрослых начали выбрасывать явно плохие камни ещё до моего вмешательства. Остальные продолжали хватать первый удобный кусок, особенно если рядом уже лежала туша или требовалось немедленно что-то разбить.

Брат оказался среди тех, кто хорошо запомнил простое правило. Чистый звон ему нравился. Когда камень отвечал правильно, правая голова поворачивалась ко мне ещё до того, как я кивал. Если я качал головой, брат нередко сам выбрасывал заготовку правой рукой. В такие моменты работать вдвоём было неожиданно удобно.

Он вообще стал гораздо полезнее, когда понял последовательность отдельных действий. Я удерживал тяжёлое ядро левой рукой и стопой, брат наносил удар правой. Иногда мы менялись ролями в пределах того, что позволяла анатомия: он прижимал крупный камень к земле, а я работал ударником. У нас не было общей мысли, но постоянная совместная жизнь позволяла чувствовать начало движения друг друга раньше, чем оно завершалось.