Книга Чужое лицо, страница 166 – Михаил Тут

Не затухла.

Не догорела.

Просто щёлкнула и умерла.

Голова закрыла глаза.

Леший сразу перевернул её лицом вниз, посыпал солью, плюнул на затылок, стукнул костяшками по полу.

— Всё.

Я стоял и слышал только своё дыхание.

Три часа на север от города.

Старая сгоревшая усадьба.

Подвал под чёрной печью.

Мать там.

Радмила там же.

Живые.

Пока.

Леонтий тихо произнёс:

— Господи...

Леший поднял голову.

— Не кричи. Голова устала.

— Она уже не слышит, — сказал я.

— Она нет. А кто под полом — тот любит слушать.

Я посмотрел на него.

Он стал почти прежним. Кривой, грязный, жёлтоглазый, довольный и страшный. Плата подействовала. Голова ответила. У меня появилась дорога.

Не спасение.

Дорога.

— Три часа, — сказал я.

— Если ноги живые, — сказал Леший. — Если снег добрый. Если стража глупая. Если Нечай не думает долго.

— Я не пойду один.

— Умный Нечай.

— К своим не пойду.

Леший оскалился.

— Ещё умнее. Свои любят знать. Потом свои любят говорить, что не говорили.

Я поднял мешок.

Голова Доброгоста больше была не нужна. Но выбросить её у бани — плохая мысль. В моей жизни вообще головы часто оказывались полезнее живых людей. Неприятная закономерность.

— Убери её, — сказал я.

— Съесть?

— Нет.

— Закопать?

— Да.

— Скучный Нечай.

— Живой Нечай.

— Пока.

Леший завернул голову обратно, почти бережно.

— Нечай теперь куда?

Я подумал о Бересте.

О Рыси.

О Боряте.

О боярах, которые вроде бы недовольны, но каждый может оказаться Доброгостом, только с другим лицом.

О своих десяти, которых нельзя тащить ночью к сгоревшей усадьбе без объяснений.

О Вьюне.

Его улыбке.

Его дне города.

Его умении молчать, когда молчание выгоднее жизни.

— К Вьюну, — сказал я.

Леший захихикал.

— Маленький вор знает грязные норы.

— Знает.

— Нечай пойдёт к тем, кого город не считает людьми.

— Да.

Леонтий посмотрел на меня.

— Ты опять выбираешь грязь.

— Нет, — сказал я. — Теперь я выбираю тех, кто в грязи умеет ходить.

За дверью бани серело.

Рассвет.

Ещё один.

Я не спал вторую ночь подряд. В старом мире после такого человек пил кофе, ругался и обещал лечь пораньше. Здесь человек шёл нанимать отребье, чтобы вытащить мать и сестру из подвала сгоревшей усадьбы в трёх часах на север от города.

Прогресс, мать его.

Я вышел из бани.

Холод ударил в лицо.

Город просыпался.

А у меня наконец было место, куда идти.

Леший всё ещё торчал возле мёртвого боярина, хотя смотреть там было уже не на что. Голова Доброгоста лежала на сбитом войлоке, повёрнутая щекой к земле; запёкшаяся кровь почернела на усах, открытый глаз затянулся мутной плёнкой. Леший сидел перед ним на корточках, прикладывал ладонь к уху и время от времени согласно кивал, будто покойник продолжал рассказывать что-то любопытное.

Когда я подошёл, он приложил палец к губам и сердито зашикал:

— Не мешай. Он почти сознался, куда спрятал вторую жену.

— У него и первой не было.

— Потому и спрятал хорошо.

Леший вдруг вскочил, прижал обе руки к груди и, выпучив глаза, заговорил тонким голосом:

— Не губи, добрый человек! Всё отдам! Деньги отдам, дом отдам, жену отдам!

Потом согнулся, изобразил второго участника разговора и прохрипел:

— Нет у тебя жены.

— Тогда чужую отдам!

Он оттолкнул невидимого собеседника, отскочил к стене и рассмеялся. Выходило нелепо, громко и нарочито. Так кривляются перед детьми на торгу или перед стражниками, которым хочется показать, что перед ними безобидный дурак. Только глаза у Лешего оставались совершенно трезвыми.