Книга Чужое лицо, страница 165 – Михаил Тут

На полу появился кривой круг.

Не ровный.

Живой.

Соль, зола, земля. В трёх местах он плюнул. В одном — капнул себе кровь из пальца. Потом поставил голову Доброгоста в круг лицом ко мне.

— Один вопрос, — сказал Леший.

— Знаю.

— Не “а мать там с девкой?” Не “а кто сторожит?” Не “а дорога где?” Один. Голова — не баба на рынке. Второй раз рот не откроет.

— Вопрос: где держат мою мать?

Леший прищурился.

— Мать. Не девку.

— Если вместе, скажет.

— Если не вместе?

Я молчал.

Вот это была плохая мысль.

Радмила могла быть не там.

Мать отдельно. Девочка отдельно. Кровь отдельно. Ведьмы, бояре, велесовичи — у всех свои мерзкие хозяйственные привычки.

— Можно спросить: где держат княгиню и девочку её крови? — сказал я.

Леший поморщился.

— Длинно. Голова запутается. Мёртвые любят коротко. Живые любят долго, потому живые и врут.

— Тогда: где держат мать Святослава?

— Святославово имя у головы держится. Хорошо.

Леонтий тихо сказал:

— А Радмила?

Я закрыл глаза.

Один вопрос.

Одна голова.

Одна ночь.

Одна мерзкая плата уже внесена.

Всё по одному.

— Мать, — сказал я. — Если Радмила с ней, найдём обеих. Если нет — потом.

Леонтий не ответил.

Леший довольно щёлкнул зубами.

— Княжич выбрал. Слышали?

В бане что-то скребнуло.

Я не хотел знать.

Леший достал свечу.

Серая, тонкая, пахла жиром и сладкой гнилью. Он зажёг её от уголька, который хранил в маленькой костяной коробочке. Потом капнул воском на губы Доброгоста.

Губы чуть разошлись.

Я понял, что не привыкну.

Никогда.

К ведьмам — может быть. К мёртвым телам Леонтия — почти. К тараканам — нет, но хотя бы надеюсь больше не встречать. А вот к голове, которая готовится говорить, привыкнуть нельзя. Если привыкнешь — значит, внутри что-то очень нужное уже сгнило.

Леший начал бормотать.

Не заклинание из сказки.

Не красивые слова.

Он ругался с полом, спорил с золой, подвывал соли, щёлкал языком, шептал в ухо голове, потом вдруг ударил себя ладонью по груди и закашлялся. Изо рта у него пошёл пар, хотя в бане было холодно.

— Имя, имя, имя, — шипел он. — Не в землю. Не в червя. Назад. На зубы. На язык. Князь зовёт. Лес держит. Леший пинает. Вставай, боярская гниль.

Глаза Доброгоста открылись.

Я не отступил.

Очень собой горжусь.

Хотя хотелось.

Глаза были мутные, но смотрели. Не как живые. Хуже. Живой человек смотрит из себя. Мёртвая голова смотрит из дыры, куда ты сам зачем-то заглянул.

Леший схватил голову за волосы.

— Доброгост, — прошипел он. — Один страх. Один долг. Один ответ. Где держат мать Святослава?

Голова молчала.

Леший дёрнул её за волосы.

— Где?

Губы дрогнули.

Сначала вышел только сухой хрип.

Потом слово.

— Се... вер...

Я наклонился.

Леший тут же ударил меня по колену.

Больно.

— Молчи! Второй рот не суй!

Я сжал зубы.

Голова продолжила.

— Три... часа...

Хрип.

Пауза.

Свеча затрещала.

— От... города...

Леший застыл.

Даже не дышал.

Доброгост говорил медленно, будто каждое слово протаскивали крючком из гнилой глубины.

— Усадьба... старая... сгорела... давно...

Губы треснули.

Из уголка рта потекла чёрная жидкость.

— Подвал... под... чёрной печью...

Я вцепился пальцами в край лавки.

— Девка... — вдруг прохрипела голова.

Леший рванулся, будто хотел зажать ей рот, но остановился.

Это был ещё ответ.

Не вопрос.

— Там... же...

Свеча погасла.