Книга Чужая стезя, страница 66 – Михаил Тут

— Всё, — сказал я откашлявшись. — Идём.

Мы ушли от избы до того, как крыша окончательно рухнула.

День был мутный, без солнца. Лес стоял серый, мокрый от оттепели и снова схватывающего мороза. Дышать было больно: не только лёгким, а вообще всем внутренностям. Говорят, проказа в первую очередь убивает нервные окончания. А потом человек годами еще жить может, ничего не чувствуя и сгнивая заживо. Поскорей бы уже что ли?

Мы шли весь день. Снег, серый пар, больные пальцы, чужой крест на груди — и снова снег. Микула почти всегда молчал. Леонтий днём почти исчезал. Иногда я видел только бледный контур рядом с деревьями. Иногда слышал голос, будто из подвала:

— Левее.

— Почему?

— Там провал. В нем уже умирали.

Я проверил сулицей.

Под снегом оказался овраг, закрытый тонкой коркой. Так Леонтий впервые спас нам пусть не душу, но жизнь.

После этого я стал слушать его внимательнее. Леонтий видел не всё, но смерть для него стала не событием, а следом.

— Там медведь, — сказал он к вечеру.

— Зимой?

— Медведи зимой не растворяются в воздухе. Они просто спят. Этот осенью убил и съел человека.

Мы обошли берлогу.

Ночевать пришлось в яме между корнями. Костёр маленький, дымный. Одежду сушить нельзя — вонь от неё шла сладкая, больничная. Микула ел мало. Я заставил его жевать орехи, которые Леонтий нашёл в беличьем дупле.

— Кража у белки, — сказал Леонтий. — Надеюсь, в новом положении мне это зачтётся мягче.

— Белка переживёт.

— Ты всегда так уверен за других. А вдруг нет? Вдруг, это ее последние орехи?

На второй день мы вышли к старой дороге. Не большой тракт. Но торная зимняя дорога: полозья, копытные следы, навоз. Люди ходили. Сани проходили недавно.

— Нельзя, — сказал Микула.

Я кивнул.

И всё равно через час, когда сзади послышался звон бубенцов, тело предало. Хотелось выйти. Поднять руку. Попросить еды, а еще лучше, место на санях. Потом из моего рта вышел серый пар. И я стащил Микулу в кусты.

Сани прошли мимо. Двое мужиков, баба в тулупе, ребёнок, завернутый в овчину. Ребёнок смеялся. Просто смеялся, потому что лошадь фыркнула и мотнула гривой.

Я держал Микулу рукой за плечо. Он не дёргался. Когда сани ушли, он сказал:

— Ты людей пожалел?

Я не ответил. Он посмотрел на меня исподлобья.

— Или просто понял, что нас не повезут?

— Не знаю.

К вечеру третьего дня болезнь стала заметнее.

У Микулы пятна пошли по запястьям. У меня левая ладонь местами немела. На коже, где хозяйка вытаскивала боль, проступала серая сетка. Не болела. Это и пугало. Боль — честная. Немота — предательство. Я уже жалел, что торопил проказу делать свое дело.

Я попробовал сжать левую руку. Два пальца не ответили. Просто висели, как чужие.

Леонтий ночью становился яснее. У костра он выглядел почти живым, если не смотреть на ноги: ноги в снег не входили. Еще один эльф из того фильма, черт его дери!

Микула крутил в пальцах красную нитку. Думал, что я не вижу. Я видел. Нитка в его пальцах лежала красной и мёртвой. Но когда он думал, что я отвернулся, она на миг натянулась сама — будто с другой стороны кто-то проверил узел.

— Что дал тебе Горыня? — спросил я.

Он вздрогнул.

— Что?

— Серый хотел тебя. Велесовы вели волков. Ведьма называла корешком. Дед что-то дал тебе перед дорогой.

— Нитку.

— И всё?

— И всё.